Мой муж злодей - Алиса Вишня
— Принц, вы демонстрируете даме короткие клинки? — его голос сочится ядом — Напрасно стараетесь: моя жена предпочитает длинные.
Затем Энсли, словно ему наскучила игра, вешает меч на место и сообщает, небрежно меняя тему:
— Я прибыл к Вам сообщить, что расследование в Вашем отношении, в связи со смертью танцовщицы и покушением на Императора, которое я вел по его приказу, прекращено.
Принц пытается успокоиться. Энсли не собирается его убивать — по крайней мере, сию минуту.
Он скрещивает на груди руки, и принимает свою обычную, расслабленную и величавую позу, и спрашивает, стараясь говорить спокойно:
— Нашли убийцу? И кто же он?
— Никто! Танцовщица покончила с собой. Из-за неразделенной любви к Императору.
Что?
— Это неправда! — вскрикиваю я, не в силах сдержаться — Я видела ее лицо, ее ужас!
Энсли поворачивает голову и смотрит на меня в упор. Его глаза — два осколка льда.
— Ты хочешь, чтобы продолжали обвинять принца?
Я осекаюсь. В горле встает ком.
— Нет! — отвечаю упавшим голосом.
Я знаю точно, что виновата императрица, но доказательств у меня нет. И знаю, что сказать это вслух — значит подписать себе смертный приговор.
— Вот и хорошо! — заключает муж. Затем, он обращается ко мне так, словно мы одни в комнате, будто мы не ссорились, и будто он не выгонял меня из поместья:
— Я приехал забрать тебя. Пора домой.
— Я не поеду! У меня еще есть дела.
— Какие? — в его голосе слышится откровенная насмешка над моей жалкой попыткой сопротивления.
— Мне нужно в библиотеку! — выпаливаю первое, что приходит в голову.
Муж усмехается, и обращается к Альену:
— Принц, где у вас библиотека? — он делает паузу, а затем его лицо озаряет хищная улыбка — Ах, да! Я помню!
Энсли делает два быстрых шага, хватает меня за руку (его хватка — как стальные тиски), и властно тянет за собой из комнаты.
— Пошли! — бросает он, и я, спотыкаясь, вынуждена следовать за ним, оставляя униженного Альена одного, среди его прекрасного, но бесполезного оружия.
Глава 27
Энсли не говорит ни слова, пока тащит меня по коридорам дворца. Его хватка на моей руке — как стальные тиски, не оставляющие ни единого шанса вырваться. Я спотыкаюсь, пытаясь угнаться за его широким яростным шагом, мое сердце колотится в груди от смеси страха, унижения и ликования — он пришел за мной, и хочет вернуть!
Наконец Энсли останавливается перед высокими двустворчатыми дверями из темного дерева и толкает их. Мы оказываемся в библиотеке.
Здесь пахнет старой бумагой, выделанной кожей и пылью веков. Высокие, уходящие во мрак стеллажи заставлены тысячами книг в толстых переплетах. Единственный свет пробивается сквозь огромные арочные окна, и в его лунном луче танцуют столбы пыли. Посреди зала стоит массивный дубовый стол, заваленный свитками и раскрытыми фолиантами.
Энсли захлопывает за нами дверь, и звук гулким эхом разносится в тишине. Он не отпускает меня, а, наоборот, разворачивает к себе и с силой толкает, прижимая к одному из стеллажей. Книги впиваются в мою спину сквозь тонкий атлас платья.
— Пусти! Что ты делаешь? — шиплю я, пытаясь оттолкнуть его, но он словно вылит из камня.
— Библиотека! — его голос звучит как низкий, опасный рокот — Как ты и хотела.
Он наклоняется, и его лицо оказывается рядом с моим. В полумраке его глаза кажутся почти черными, в их глубине полыхает огонь.
— Или ты надеялась, что принц составит тебе компанию для чтения? — цедит он, и каждое слово пропитано ядом ревности.
Я молчу, потому что знаю — любой ответ лишь подольет масла в огонь.
И он не издает ни звука, но его молчание страшнее крика. Он смотрит на меня долго, изучающе, словно решая, сломать меня, придушить, или…
А затем он меня целует.
Это поцелуй-наказание, поцелуй утверждение права. Его губы требовательные и жесткие, он врывается в мой рот, не прося, а забирая. Я пытаюсь отвернуться, сопротивляться, но он одной рукой обхватывает мой затылок, запуская пальцы в волосы, а другой прижимает мои бедра к себе так, что я чувствую всю его твердость, всю его ярость, превратившуюся в голодное вожделение.
Яд обиды смешивается в моей крови с пламенем желания. Я ненавижу его за эту грубость, за его собственничество, и, в то же время, мое тело, предав меня, откликается на этот дикий, первобытный напор.
Мои руки, что упирались ему в грудь, слабеют, и просто лежат, как безвольные ласковые зверьки; пальцы сами собой сжимают плотную ткань его камзола. Мой стон сопротивления тонет в его поцелуе, превращаясь в нечто иное.
Он отрывается от моих губ, его дыхание опаляет мою кожу. Не говоря ни слова, он находит застежки на моем платье. Раздается тихий треск рвущейся ткани, но мне уже все равно.
Холодный воздух библиотеки касается обнаженной спины.
А затем он подхватывает меня на руки, легко, словно я ничего не вешу, и одним движением опускает на стол. Книги и пергаменты с шорохом разлетаются в стороны, несколько тяжелых свитков с глухим стуком падают на пол. Гладкое полированное дерево стола холодит кожу.
— Энсли! Сюда могут войти! — со страхом вскрикиваю я, пытаясь подняться.
— Тихо! — рявкает он, и положив руки мне на плечи, с нажимом опускает обратно.
Я лежу среди хаоса из древних знаний, мое изумрудное платье задрано до бедер, мои ноги широко раздвинуты, моя плоть бесстыдно распахнула лепестки, открываясь его взору. А он стоит между моих ног, нависая сверху. Лунный свет падает на его лицо, и я вижу в его глазах не просто похоть, а голод. Голод, который я не видела раньше.
— Два года, Валери! — хрипло говорит он, расстегивая свой пояс — Два года я думал о том, как ты будешь лежать подо мной вот так.
Он срывает с меня остатки платья, отбрасывая его в сторону. Его взгляд пожирает мое тело. А затем он склоняется и целует меня снова, но на этот раз иначе — медленно, глубоко, словно исследуя, пробуя на вкус. Его руки скользят по моим бедрам, животу, груди, и мое тело изгибается навстречу, моля о большем. Вся моя гордость, вся моя злость и страх быть застуканными посторонними, испаряются, оставляя лишь звенящую, отчаянную потребность в нем, в его
