Вчерашнее возрождение - Тесса Бейли

— Впрочем, я знаю, о чем ты думаешь. Она уже трижды упомянула мой легион фанаток. Должно быть, ревнует. — Джинни остановилась рядом с Красавчиком и посмотрела на его царственный лоб, на маскулинность челюсти, и ужасное чувство подступило к горлу. — Думаю, ты прав, — прошептала она с покрасневшим лицом. — Думаю, если бы ты хоть раз улыбнулся мне в метро десять лет назад, я бы прямо сейчас мстила за твою смерть. Разве это не безумие?

Чтобы убедиться, что ужасная (прекрасная) ошибка не была допущена, Джинни подняла правую руку, позволив двум пальцам зависнуть над пульсом Красавчика. Ее сердце подскочило от перспективы прикоснуться к нему, что не сулило ничего хорошего для сегодняшней задачи — наполнить его вены формальдегидом. Как она могла обеспечить ему должный уход, если не могла перестать дрожать?

Она сделала ободряющий вдох.

Коснулась пальцами его пульса.

Ничего.

Никакой ошибки не было.

Он был совершенно, катастрофически мертв.

— Мне так жаль, — пробормотала Джинни, и слезы хлынули с такой скоростью, что одна сорвалась и тяжело упала на ледяной торс мужчины.

Его глаза распахнулись.

Его… глаза распахнулись?

Шок обжег кровь Джинни, голова закружилась. Комната вокруг нее сузилась и расширилась, как в комнате смеха, в ушах загрохотали фейерверки. Она отшатнулась на шаг и врезалась в стену из шлакоблоков, с пронзительным шоком наблюдая, как Красавчик оживает. Нет. Нет. Это должно быть ее воображение. Она так долго была одинока, ее мозг взывал к человеческому общению, и ни за что, ни за что, ни за что труп не мог сесть…

Но он сел.

Если она не сошла с ума окончательно и бесповоротно, он сидел, а его потрясающая мускулатура играла под жестким, клиническим светом. Ей следовало закричать, вызвать скорую, дать ему стакан воды. Что-то сделать. Вместо этого она схватилась за грудь и прошептала:

— О, слава богу.

Медленно голова Красавчика повернулась, и глаза глубокого изумрудного цвета встретились со взглядом Джинни, почти сузившись, как от вздрагивания.

— Н-не фанат клетки? — нелепо пошутила она.

Его внимание опустилось на ткань, обжигая кожу под ней, как утюг, прежде чем вернуться к ее глазам.

— Где я?

Как она должна отвечать на простые вопросы, когда его голос звучит как струйка дыма? Когда он был примерно в тридцать раз красивее, будучи живым? Если раньше его статус «без рубашки» был функциональным, то теперь, сидя, излучая маскулинность с простыней на бедрах, его обнаженная грудь стала чувственной атакой. Густые, черные, как грех, волосы были зачесаны назад, но несколько прядей выбились, лаская лоб. Его челюсть напряглась от ее пристального взгляда, но Джинни не могла перестать смотреть. Казалось, она голодала, чтобы увидеть его.

Культивируемая печаль внутри нее улетучилась так быстро, оставив такую легкость, что она почти почувствовала истерику. Как будто ее выстрелили из рогатки через бак с гелием.

— Лучший вопрос: где был ты?

Рука Джинни метнулась к губам, пытаясь поймать вопрос слишком поздно. Откуда он взялся? Может, у нее истерика. В конце концов, труп только что ожил у нее на глазах. Она заслужила право на косноязычие.

— Извини. Я имела в виду, что ты в похоронном бюро «П. Линн» на Кони-Айленде. — Она звучала запыхавшейся, но официальной, как метеоролог, ведущий репортаж перед торнадо. По сигналу над головой послышался грохот, и она указала на потолок. — Видишь? Это поезд Q. Хочешь поговорить об этом?

— О поезде Q?

Его акцент было трудно определить, но в нем слышались нотки Юга.

— Нет. Нет, я имею в виду… — Она отлепилась от стены и зашаркала в своих балетках. — То, что ты только что вернулся с того света.

— Да, — ответил он медленно, глядя на нее так, что ее кожа почувствовала жар и чувствительность. — Для начала я хотел бы поговорить о том, почему ты не кричишь.

Честно говоря, у Джинни не было хорошего ответа на его разумный и очень прямой вопрос. Поэтому она заболтала, как часто делала в ситуациях, когда ее нормальность ставилась под сомнение.

— Если я закричу, я могу напугать тебя до смерти, а мне кажется, это сделает меня убийцей. — Таким образом, став очевидным, что она совсем ненормальная, и сделав разговор еще хуже для себя. — В любом случае, это счастливое событие. Ты жив! Ты снова в строю. — Ее подбадривание замерло на губах, когда пришла ужасная мысль. — Ты ведь случайно не слышал ничего из того, что я говорила раньше? Слышал?

Искра юмора зажглась в его великолепных глазах.

— Ты разговаривала с мертвецом?

— О, хорошо, ты ничего не слышал. — Она сглотнула. — Но теперь ты всё равно думаешь, что я чокнутая, так какая разница?

Он с любопытством наблюдал за ней, когда она пересекла комнату и подняла трубку стационарного телефона.

— Нам, вероятно, стоит вызвать скорую. Или, по крайней мере, судмедэксперта, чтобы сообщить ей, что ей стоит держаться за свою основную работу…

— Положи трубку.

Трубка оказалась на рычаге раньше, чем он закончил фразу. Джинни уставилась на свою руку, которая двигалась сама по себе, мурашки побежали по ее рукам.

— Я, мм… я могу проверить твои показатели, но не могу лечить тебя, — сказала она чуть слышным шепотом. — Тебя должен осмотреть врач.

Он потер ямочку на подбородке.

— Как тебя зовут?

— Джинни, — выдохнула она, наслаждаясь самим фактом того, что делится с ним этой информацией. Даже если он забудет ее имя через пять минут, прямо сейчас он его знал.

— Джинни… — Он произнес ее имя, как грешник, шепчущий свои самые темные тайны священнику на исповеди. — Ты не выглядишь подходящей для работы в похоронном бюро.

— О… — Прилив удовольствия нахлынул на нее, пока она не поняла, что он вполне может продолжить это утверждение словами: «у тебя будущее в цирке». — На какой работе я бы смотрелась лучше?

— Учитывая твою способность сохранять чувство юмора в стрессовой ситуации, либо военный генерал, либо комедиантка.

Она рассмеялась. Его губы приоткрылись от этого звука, и по какой-то причине он выглядел опустошенным этим звуком. Опустошенным и завороженным.

— А как вас зовут, сэр?

Он не поднял брови от того, как она говорила, что было приятно. Прежде чем научиться связывать предложения, она смотрела черно-белые фильмы рядом с отцом на диване. Объединив это с формальной манерой речи отца — и ее идолопоклонством перед звездой