Пышная Света #звездаРунета - Лена Харт

трасса тянется вперёд, обрамлённая рекламными щитами, что сулят счастье в кредит. За окном мелькают придорожные кафе с названиями вроде «У Михалыча», а затем дорога становится всё хуже: ровный асфальт уступает место заплаткам и ямам, которые покачивают машину. Наконец, начинается грунтовка, где каждая кочка напоминает, что я всё дальше от привычного мира.

Навигатор теряется где-то на подъезде. Сначала он бодро ведёт меня по синей линии, потом линия становится пунктирной, а потом исчезает вовсе, оставляя только серое пятно с надписью «нет данных».

Но мне не нужен навигатор. Память ведёт меня сама. Вот этот поворот у старой берёзы с дуплом. Последний раз я видела её, когда мне было четырнадцать, и она казалась выше. Или это я стала старше? Вот покосившийся указатель «Нижние Закоулки — 3 км». Краска облупилась, но буквы ещё читаются.

И вот тут мой план «гениального побега» даёт первую и очень жирную трещину.

Весенняя распутица.

Я забыла, что это такое. Точнее, помнила как абстрактное понятие из школьных учебников истории. «Войска Наполеона увязли в русской распутице».

Ха. Теперь я понимаю Наполеона.

Дорога, которая летом была просто пыльной, а зимой покрытой утрамбованным снегом, сейчас превратилась в вязкое, чавкающее, мерзкое болото. Жирная и липкая грязь цвета мокрого асфальта, расползается по колее глубокими лужами. Мой городской седан, привыкший к гладкому асфальту, бодро въезжает в первую такую лужу.

И зарывается по самые арки.

Жму на газ. Двигатель ревёт, как раненый зверь. Колёса прокручиваются, беспомощно разбрасывая комья чернозёма. Машину слегка качает вперёд-назад, но она никуда не едет. Только глубже вгрызается в жидкое месиво.

Всё. Приехали. В прямом и переносном смысле.

Выключаю двигатель. После оглушительного рёва мотора наступает вязкая тишь, в которой даже далёкое карканье вороны звучит издевательским эхом.

Выхожу из машины. Открываю дверь и ставлю ногу прямо в лужу. Холодная вода мгновенно заливается в новые кроссовки (белые, гордость последнего шопинга). Хлюпающий звук и ледяная вода между пальцев. Кроссовки мгновенно приобретают цвет чернозёма и статус «больше не новые».

Стою на единственной улице деревни Нижние Закоулки, и её заброшенность обволакивает меня, как густой туман. Покосившиеся заборы тянутся вдоль дороги, за ними стоят дома с тёмными окнами, а некоторые и вовсе спрятаны за заколоченными ставнями. В воздухе ни признака жизни: ни дыма, лениво поднимающегося из труб, ни малейшего движения. Всё кажется замерзшим во времени.

Пахнет влажной землёй и прелыми листьями. Где-то вдалеке лает собака. Один раз, надрывно, потом замолкает.

Оглядываюсь. Красный седан, увязший в грязи по самые двери, выглядит как неудачная инсталляция современного искусства. «Городская мечта в деревенской реальности». Или «Как Света профукала остатки достоинства».

Горло перехватывает, пальцы непроизвольно сжимаются, но я упрямо глотаю слёзы, заставляя себя держаться. Плакать здесь, сейчас? Ни за что. Я только... Чёрт, зачем я вообще сюда приехала?

Именно в тот момент, когда я готова опустить руки и разрыдаться прямо посреди глиняной жижи, тишь разрывает грозный рёв.

Дизельное рычание раздаётся низко и утробно, будто пробуждается древнее чудовище. Оборачиваюсь и вижу, как из-за поворота, там, где дорога уходит к полям, выезжает ОН, разбрасывая грязь веером, словно разъярённый носорог.

Трактор.

Не просто трактор. ТРАКТОР. Огромный, старый, выцветше-зелёный монстр на гусеничном ходу. Он движется медленно, но неумолимо, оставляя за собой глубокие колеи. Мотор чихает, фыркает, но не сбавляет оборотов.

Он останавливается в паре метров от моей жалкой красной машинки. Рядом с ним мой седан выглядит как детская игрушка. Мотор чихает ещё раз и замолкает.

Скрип ржавых петель режет слух, когда дверца кабины медленно открывается, и мужчина легко спрыгивает на землю.

Господи, Кинг-Конг переквалифицировался в трактористы?

Высокий, широкоплечий, с мощной спиной и руками, загрубевшими от тяжёлого труда. Мышцы его кажутся вылепленными самой работой, а не часами в зале и протеиновыми коктейлями. Выцветшая фланелевая рубашка в клетку, небрежно закатанные рукава, загорелые предплечья, иссечённые царапинами, старыми шрамами и следами мазута.

Из-под копны тёмных, слегка растрёпанных волос на меня смотрят карие глаза. Тёмные, с прищуром, будто он постоянно щурится на солнце. Или оценивает тебя. Лицо скуластое, резкое, с горбинкой на носу и щетиной, которая явно не видела бритвы дня три.

Он сначала задерживает взгляд на моём седане, безнадёжно увязшем в грязи, потом переводит его на мои кроссовки, утонувшие по щиколотку в липкой жиже, и, наконец, останавливается на моём лице, где, вероятно, отражается вся гамма эмоций от отчаяния до беспомощного смирения.

Его лицо остаётся непроницаемым, лишь едва заметное подёргивание уголка губ выдаёт скрытую насмешку, в которой нет ни капли сочувствия, только равнодушие с оттенком презрения.

Он ничего не говорит. Просто медленно, с издевательской неторопливостью, поднимает одну бровь.

В его безмолвном взгляде читается только одно.

Городская…

Глава 2. Цифровой детокс и козья мафия

СВЕТЛАНА

Бровь Кин-Конга, изогнутая в идеальной дуге презрения, как вопросительный знак, адресованный всей моей жалкой московской жизни. Секунда, две, три. Я стою, вжавшись в свою красную консервную банку, и грязь из кроссовок просачивается не только в душу, но и куда-то глубже, туда, где живут последние остатки городского достоинства.

Он не произносит ни слова. Зачем? Этот взгляд говорит больше, чем целый мотивационный спич от нашего эйчара. В нём читается всё: «Понаехали», «Руки-крюки» и бессмертное «Я же говорил». Хотя он ничего не говорил. Ему и не нужно.

Молча, с грацией медведя, которому надоело ждать, он подходит к своему зелёному монстру, достаёт из ящика с инструментами толстый, грязный трос и неспешно направляется ко мне. Инстинктивно делаю шаг назад, снова хлюпнув водой в кроссовке.

— Я… я сама, — выдавливаю из себя, хотя прекрасно понимаю, что «сама» я могу только глубже закопаться и начать вить здесь гнездо. — Мне тут немного осталось до Колхозной, 7.

Мужик замирает и вперивает в меня взгляд, в котором читается неподдельное недоумение, словно я только что предложила ему обсудить тонкости таргетированной рекламы.

Кровь приливает к щекам, опаляя их изнутри. Сдаюсь.

Молча присев у моей машины, он наклоняется вперёд, и фланелевая рубашка натягивается на его широкой спине, а под тонкой тканью видны перекатывающиеся мышцы. Эта спина будто создана для того, чтобы вытаскивать из грязи всё подряд — не только застрявшие машины, но и жизни, которые сами себя туда загнали.

Ветер внезапно приносит резкий и незнакомый запах, в котором холодный воздух смешивается с нотками дизельного топлива и чем-то неуловимым, что заставляет всё внутри сжаться и предательски затрепетать. В этом аромате нет ничего от дорогих парфюмов из бутиков или дьюти фри, только