Елена Арсеньева - Короля играет свита

Ознакомительная версия. Доступно 14 страниц из 91

“Только эти двое преданы ордену всецело, — в который уже раз подумал Литта. — Остальные всего лишь исполняют державную волю, следуя нашим обрядам и исполняя наши нормы. Ну что ж, пусть хотя бы так.

Пока — хотя бы так, но уж потом, после… Россия, дикая, дикая страна! Не странно ли, что именно здесь возможно возрождение нашего попранного величия?..”

— Да, бегство Гомпеша — позорное пятно на всех братьях, ваше величество, — своим низким, красивым голосом проговорил Литта, чуть выступая вперед и оттесняя насмешника Безбородко.

— Бывшего магистра в малой степени извиняет лишь то, что он попытался спасти главные святыни ордена.

Из собора Ла Валетты [17] он прихватил с собою обломок креста, на котором был распят Иисус Христос, мощи правой руки Иоанна Крестителя и чудотворный образ Богоматери Палермо.

Хотя бы эти драгоценности не достанутся французским вандалам-республиканцам, на чьих руках — кровь христианнейшего государя.

Павел бросил на Литту прочувствованный взор. Ничем нельзя было сильнее растрогать его сердце, как упоминанием о пролитой государевой крови.

Смерть на эшафоте Людовика XVI и королевы Марии — Антуанетты произвела на него огромное и удручающее впечатление. Честно говоря, граф Литта, бывший в душе немалым циником, готов был порою благословлять санкюлотов [18], отрубивших головы своим монархам.

Именно это событие пробудило самые рыцарские чувства в душе простоватого российского императора и заставило его со всею пылкостью ринуться в ряды Мальтийского ордена, в коем он видел последний оплот сил монархии против революционной тьмы, надвинувшейся на Европу.

— Минутку, граф, — вдруг спохватился император.

— Вы сказали — “бывшего магистра”? Как, разве Гомпеш больше не…

— Изменник лишен сана по единогласному постановлению шефов всех “языков” [19], — пояснил Литта.

— Более того! Шеф немецкого “языка” князь Хайтерсхайм потребовал подвергнуть бывшего великого магистра публичному суду рыцарской и христианской чести.

Бавария, впрочем, сохранила ему верность, но лишь потому, что родственники Гомпеша занимают высокие должности при дворе, курфюрста. А вообще-то обстоятельства наши сейчас плохи, совсем плохи…

Неаполитанский король удалил из своей столицы мальтийского посланника и даже приказал снять герб ордена с нашей резиденции в Неаполе.

Великий герцог Тосканский и король Сардинии немедленно вслед за сдачей Мальты конфисковали в свою пользу все имущество ордена.

Точно так же лишились всего права на свое имущество, равно как и на земли, и госпитальеры в Австрии — правда, нашему посланнику временно разрешено оставаться при венском дворе.

Что же касается папы римского Пия VI, то он осудил Гомпеша за сдачу Мальты, а вслед за тем объявил, что земные дела ордена его более не волнуют.

Падающего толкни! — заключил Литта с покорной улыбкой, которая придала его красивому, выразительному лицу вид не просто усталый, но как бы даже обреченный.

— Боже мой… — Голос Павла дрогнул.

— Какое несчастье! Какое страшное, чудовищное, невыразимое несчастье! И… позор. Позор для России!

Где были в это время мы? — грозно повернулся он к Безбородко.

— Где, я вас спрашиваю?!

Тот чуть заметно пожал плечами, на самом кончике языка удерживая тривиальный ответ, который вызвал бы долгий хохот в гусарском полку, однако никак не мог быть дан императору.

— Почему мы допустили сдачу Мальты? Где эскадра Ушакова? Где прохлаждается адмирал?! Говорите же!

— Осмелюсь напомнить, ваше величество, — с неуловимым ехидством ответил канцлер, — что вы сами отдавали приказ, адмиралу крейсировать в Средиземном море, не ввязываясь ни в какие стычки.

Грозно надвинувшееся на Безбородко, побагровевшее лицо Павла слегка поблекло. Вытаращенные глаза вернулись в орбиты. Вид у Императора сделался несколько сконфуженный — впрочем, ненадолго.

— Александр Андреевич, берите перо, бумагу. Записывайте!

Безбородко покорно обмакнул перо в чернильницу.

— “Командующему Черноморским флотом адмиралу Ушакову. Действуйте вместе с турками и англичанами супротив французов, яко буйного народа, истребляющего в пределах своих веру и богом установленные законы!”

— Он помолчал, нервно жуя губами, словно пробуя на вкус следующие фразы, однако только махнул рукой и выкрикнул заключительное: — Павел!

Безбородко с видом заправского секретаря, которому, строго говоря, безразлично, что писать, тряс над бумагою песочницу, чтоб чернила не растекались.

Павел тяжело дышал, словно запыхался от своего стремительно принятого, столь нелепого решения. Ростопчин и Талызин быстро переглянулись, но заметили, что на них смотрит Литта, — и опустили глаза, приняв равнодушный вид.

Ежели б некто всеслышащий мог сейчас проникнуть в мысли придворных, он был бы немало изумлен, потому что все эти разные, чужие и чуждые друг другу люди думали сейчас об одном и том же.

А именно: ну не странно ли, что католик Бонапарт послал свой флот для разгрома католического же ордена?

И не странно ли, что православный государь, надежда и опора всей греческой церкви [20], готов подвергнуть смертельной опасности, собственную эскадру, предводительствуемую знаменитым адмиралом, лишь бы oтомстить за поругание католического ордена?

Литта пришел в себя первым. Упал на колени, поймал сухонькую руку монарха, облобызал:

— Государь… вы воистину великий человек, заступник и друг угнетенных! Все мы должны, колено — преклоненно возносить молитвы за вас и ваше человеколюбивое сердце!

Завтра должно состояться собрание кавалеров-госпитальеров — я предъявлю братьям ультиматум, чтобы великим магистром взамен низложенного Гомпеша был избран российский император, доказавший свое сердечное сочувствие к делам нашего славного ордена.

“Ну, все, — безнадежно качнул головой Ростопчин, пораженный внезапным приступом прозорливости и понимающий, что дать Павлу такое обещание — все равно, что посулить козлу пустить его в огород с капустою. — Хуже этого ничего нельзя было придумать. Теперь его ничто не остановит!”

Он глубоко вздохнул, готовясь хоть что-то сказать, как-то помешать Литте, отвлечь внимание государя от его любимой игрушки, — но перехватил странный взгляд Талызина.

Ростопчин насторожился и немедленно придал лицу восторженное выражение. Минуту назад он вполне доверял этому человеку, однако сейчас в карих, острых глазах молодого генерала проскользнуло нечто, словами трудно определимое, однако вполне уловимое пронырливым умом человека, мгновенно взлетевшего из вялотекущего бытия на государственные высоты, каким был Ростопчин.

Ознакомительная версия. Доступно 14 страниц из 91