Домой в потёмках - Дин Кунц
Все четверо амиго согласились, что лошадь их вполне устраивает.
— Вот в чём дело, — сказала лошадь. — Когда я начала читать память Эрни, меня это глубоко тронуло. Глубоко, глубоко тронуло. Он столько перенёс, но всё равно остаётся оптимистом, влюблённым в жизнь. Он не держит зла ни за что из того, что с ним случилось. Эрни вообще не способен на обиду, даже по отношению к собственной матери, а это, по-моему, делает его святым. Через память Эрни я познакомилась со всеми вами, близко познакомилась — и была глубоко тронута. Вы меня понимаете?
Амиго сказали, что понимают. После всего пережитого за последние два дня в разговоре с лошадью им уже не виделось ничего странного.
— Я полюбила вас всех, — сказала лошадь. — Не в романтическом смысле. Я всё-таки гриб. Платонической любовью. Но очень глубокой платонической любовью. Вы особенные люди. Если бы я сейчас могла плакать настоящими слезами, я бы плакала, но я могу плакать только ненастоящими, а это было бы неправильно. Это было бы неуважительно, особенно потому, что слёзы текли бы из глаз лошади. Пожалуйста, не чувствуйте неловкости из-за моего признания в привязанности. Я старая сентиментальная душа, очень старая сентиментальная душа, и уж такая я есть.
Амиго заверили её, что никакой неловкости не испытывают и, более того, растроганы. Всегда было благословением услышать, что кому-то ты дорог, даже если этот кто-то не человек.
— Много лет назад я совершила ошибку, — призналась лошадь, — когда позволила себе подавить воспоминания о том, что вы увидели в подвале церкви, и о ваших встречах с Хорнфлаем. Я не пыталась защитить Бету. Кто бы стал её защищать? Я всего лишь старалась уберечь себя от того, чтобы обо мне узнал кто-нибудь помимо людей из института. По натуре я, в сущности, очень застенчива. Меня ужасает сама перспектива славы. Я люблю людей, обожаю людей, но одна мысль о больших толпах, которые будут топтать эти четыре тысячи акров в надежде со мной поговорить… меня бы это просто убило. Но из-за того, что ваши воспоминания были подавлены, вы стали невротиками. Вы хоть немного понимаете, что вы невротики?
— У нас были такие подозрения, — призналась Ребекка.
Лошадь сказала:
— Бобби, ты беспрестанно мотаешься по миру и нигде не оседаешь. Ты от чего-то бежишь, только не знаешь от чего.
— Теперь знаю, — сказал Бобби. — Из-за Хорнфлая. Из-за Беты. Теперь я могу оставить это позади.
— А ты, Ребекка, всё время что-то оттираешь, потому что случившееся оставило в тебе чувство нечистоты. Не потому, что ты должна чувствовать себя грязной, а потому, что не помнила и потому воображала вещи куда хуже того, что произошло на самом деле. Спенсер, а почему ты носишь эту чёрную шляпу двадцать четыре часа в сутки, семь дней в неделю?
С оттенком почти что нежности Спенсер похлопал ладонью по тулье своей шляпы.
— Это часть моего образа, делает меня запоминающимся. Без неё я из тех людей, что теряются среди мебели.
— Что ж, тогда, — сказала лошадь, — это никак не связано с тем, что я подавила ваши воспоминания. Это потому, что твой отец без конца твердил тебе, будто ты пресный, как белый хлеб, а характер у тебя менее интересный, чем у кабачка. Тут я не виновата. Мне сразу стало гораздо легче на душе. Но, пожалуйста, избавься от этой шляпы. Твой папаша был ослом. И сейчас тоже — осёл за решёткой.
Эрни спросил:
— А как же я? Какие у меня неврозы?
— Никаких. Ты самая добрая и самая простая душа на свете. Твои воспоминания не окрашены отрицательными чувствами. Но ты позволил себе стать маменькиным сынком — а мама у тебя, надо сказать, очень скверная. Тебе нужно уехать от неё и держаться подальше. Продай дом, уезжай из Мейпл-Гроува, живи рядом со своими амиго и пиши свои чудесные песни.
Эрни спросил:
— А ты будешь приезжать в гости? Только, может, не в виде лошади — по крайней мере, не такой большой. Это было бы неловко. Может, птицей?
— Ни у меня, ни у Беты нет власти над нашими аватарами за пределами того места, где мы выросли, — с сожалением сказала лошадь. — Но если время от времени тебе будет приходить эмодзи с улыбающимся грибом, ты поймёшь, кто его прислал.
Ребекка подошла к лошади ближе и провела рукой по её великолепной шее.
— Почему ты говоришь о себе «я» и «мне», а Бета — «мы» и «нас»?
— Бета — фашистско-коммунистический гриб, ратующий за коллективизм. А я — гриб, глубоко уважающий свободу. Мы ещё долго будем бороться за Мейпл-Гроув — ещё одна причина, почему вам не стоит здесь оставаться. Бета будет разрушительной. Хотя я сделаю всё возможное, чтобы быть созидательной, я, несомненно, тоже буду ошибаться. Мой мозг весит не две с половиной тонны, как полагают в институте, а две и одну треть. Мы растём медленно. Мне неловко это говорить, но пройдёт ещё двести шестьдесят лет, прежде чем мой мозг достигнет двух с половиной тонн. Полагаю, до сих пор я поступала правильно, сделав этот город свободным от преступности, но, поскольку мой мозг ещё не так велик, как следовало бы, я подозреваю, что внушила жителям последнего квартала Харриет-Нелсон-лейн слишком сильное чувство общности.
— Возможно, ты и права, — сказал Бобби.
— Однако, — заверила Альфу Ребекка, — в целом ты проделала великолепную работу.
— Потрясающую работу, — одновременно сказали Спенсер и Бобби.
— Никто не смог бы сделать лучше, — сказал Эрни.
Лошадь склонила голову, смущённая похвалой.
— Ох, да ладно.
Ребекка взяла из вазы с фруктами на кухонном островке яблоко и протянула его лошади.
Чем бы ни питалась Альфа, яблоками она не питалась, и через аватар не ела. Однако амиго и гриб понимали, что этот жест символизировал многое — в сущности, слишком многое, чтобы пускаться в перечисление так поздно, на этом этапе истории. Достаточно сказать, что лошадь, которая не была лошадью, съела яблоко, которое определённо было яблоком. Больше фруктов из вазы Ребекка брать не стала, потому
