Джонатан Келлерман - Голем в Голливуде

Ознакомительная версия. Доступно 17 страниц из 107

Глиняная лепешка раскатана тонко, сквозь нее виден свет лампы. Перел осторожно укладывает ее на доску. Потом смачивает оселок, ловко натачивает самый маленький ножик – тот мелодично шуршит. Перел выдергивает из головы черный шелковистый волос и проверяет остроту лезвия. Нож легко рассекает волосок. Очистив лепешку от заусенцев и пузырьков, Перел нарезает из нее крохотные овалы.

– Не понимаю, зачем скрывать свои таланты, тем более раз они делают жизнь лучше. Страданий-то и так хватает. В том ничего дурного, если у тебя добрые намерения. Исаак и Фейгеле прочтут благословение, учуют сладость специй, вот и мне радость. Согласен? Конечно, согласен. Вот за что я тебя люблю, Янкель, – ты никогда не споришь.

Перел свертывает овал в завиток, смачивает водой и закрепляет на крышке. Вновь возникает аура, зыбкая, неуверенная.

Перел добавляет завитки – получается крохотный розовый бутон.

– Главное – соразмерность, Янкель.

И она думает о своем уродстве, о раздрае души и тела.

Перел принимается за вторую розочку.

– Наверное, из-за немоты тебе очень одиноко.

Тебе не понять.

– Я тебя обидела? – спохватывается Перел. – Прости, пожалуйста. И в мыслях не было посмеяться над тобой.

Она качает головой: никаких обид.

– Спасибо, Янкель. Ты настоящий мужчина… – Помешкав, Перел добавляет: – Голова-то у тебя ясная. А вот с языком нелады.

Она наклоняет голову. Знать не знала, что у нее есть язык. Зачем он ей, немой-то?

Перел ставит между ними ведро с водой:

– Ну-ка, открой рот.

Что? Он же не открывается.

Но ведь она и не пробовала.

– Открой и высуни язык, – говорит Перел.

Она разлепляет непослушные губы, и в темной блестящей воде отражаются зубы – точно прутья клетки. Поднатужившись, она раздвигает челюсти и в пещере рта видит обрубок плоти, который смахивает на глубоководную тварь, по ошибке всплывшую на поверхность.

Несомненно, язык, хотя эта кочерыжка едва ли достойна так называться. Он завораживает ее и отвращает. Все это время язык был во рту, а она и не знала.

Втянув щеки, она высовывает язык как можно дальше.

Новое потрясение: у языка есть талия.

Серая плоть посередине стянута бечевкой, завязанной на большой бантик, – болтающиеся концы так и просят, чтобы за них потянули.

Она шире раскрывает рот: нет, не бечевка, а тонкая полоска…

Бумаги?

Неудивительно, что она не может говорить.

Какое счастье наконец-то понять, в чем закавыка. Решение-то простое.

Она хочет распустить узел.

– Не смей! – кричит Перел.

Она замирает.

– Не вздумай развязать. Ты понял? Нельзя.

Она кивает.

– Скажи, что никогда этого не сделаешь.

Что за нелепая и жестокая просьба? Как она скажет, если язык на привязи, точно собака?

– Это Господне имя. На пергаменте. Если его вынешь… – Перел осекается. – Пожалуйста, не трогай его.

Она печально смотрит на свое отражение. Она чудовище, но уродливое тело и застывшая маска вместо лица тут ни при чем. Всему виной дурацкий огрызок и жалкий клочок.

– Прости, Янкель. Зря я тебе рассказала. Просто не хотела, чтобы ты думал, будто с тобой что-то неладно.

Но со мной неладно. И всегда будет.

Теперь-то она знает.

Она закрывает рот. Про узел, корябающий нёбо, уже не забыть. Ребецин молча заканчивает последние две розочки.

Вычистив инструменты, Перел ополаскивает руки в ведре, вытирает их, спускает рукава.

– Будь любезен, Янкель, вылей грязную воду.

Послушная, как всегда, она относит ведро к чердачной дверце, отодвигает засов и выплескивает воду на брусчатку внизу.

Перел обтирает инструменты, заворачивает их в кожаную скатерку и вместе с новеньким кувшином прячет в сушильный шкаф.

– Я жалею, что рассказала, честное слово.

Она кивает. Она уже простила Перел.

– Я тебе еще кое-что покажу. Может, у тебя полегчает на душе. – Перел встает на табурет и тянется в глубь шкафа. Достает матерчатый сверток, перехваченный шпагатом, развязывает узел. – Только бы Юдль не узнал. Осерчает.

Она разворачивает тряпицу: голова. Точь-в-точь лицо ребе.

– Хотела попробовать, насколько похоже смогу сделать. Тут круг не годится, нужно доверять рукам. Не знаю, как тебе, а по-моему, вышло здорово. Скажешь, тщеславие? Когда закончила, думала разбить, но рука не поднялась. Вот, опять тщеславие. Хочу, чтоб мои поделки жили долго. Может, это я сама себя так оправдываю, но, по-моему, жалко будет, если никто не узнает, как он выглядел. – Ребецин нервно усмехается. – Ну? Что скажешь?

Скажу, что это великолепно.

Перел разглядывает голову.

– Может, это грех, не знаю. Но что хорошего, если всё похоронить? Юдль говорит, радость приближает к Господу. – Она кивает на потолок. – Я пытаюсь, Янкель, но вот подумаю о Лее – и на душе черным-черно. Я уж наплакала реку слез. Как с этим быть? Ну вот и ищу дело рукам.

Перел заворачивает голову, прячет ее на полку и деревянным штырьком запирает дверцу.

– Я рада, что ты ее увидел, Янкель. Мне кажется, ты меня понимаешь, даже если я молчу. – Ребецин смущенно вздыхает. – Я знаю, ты собой недоволен, и у меня душа болит. Тебе и говорить не надо, я все понимаю.

Она снова кивает.

– Вот бы узнать, о чем ты думаешь. С тобой замечательно, но иногда я как будто сижу за стенкой столовой и по чавканью гадаю, что там едят.

Перел качает головой, блестят ее зеленые глаза.

– Я бы много отдала, чтобы прочесть твои мысли. Дословно.

Я тебя люблю.

Голос Сэма в трубке был тих и далек:

– Об этом лучше поговорить живьем.

– Ты меня слышал, абба?

– Возвращайся домой, Джейкоб.

– Завтра я вылетаю.

– Раньше никак?

Джейкоб вышагивал туда-сюда по тротуару перед библиотекой Рэдклиффа. Гомонившие студенты от него шарахались.

– У меня расследование в разгаре.

– Ты мог позвонить.

– Да-да, извини, но я здорово ошарашен.

– Тебе вредно волноваться.

– Я не буду волноваться, если ты прямо ответишь на мой вопрос.

– На какой?

– Ты знал?

– В каждой семье свои легенды. Всякие.

Увертка талмудиста. Хотелось заорать.

– Почему ты был против поездки в Прагу?

– Я же говорил. Я старик, не люблю оставаться один…

– Ты просил зайти на кладбище. Но не сказал зайти в синагогу. Почему?

– Пожалуйста, возвращайся. – Голос Сэма был мягок, печален и чуть испуган.

– Я скажу почему: ты знал, что я ее увижу.

– Откуда я мог знать? Что ты несешь? Послушай себя. Ты говоришь, как…

– Как кто? Давай, не бойся.

– Ты меня тревожишь.

Джейкоб рассмеялся и взмахнул рукой, едва не зашибив девицу в велосипедном шлеме.

Ознакомительная версия. Доступно 17 страниц из 107