Русалочье солнце - Рина Солнцева
Вынесла Любаша ведро да пошла в горницу, платье нарядное надевать: негоже в церковь да в рабочем-то. А там уже матушка поджидает, ленты разглаживает:
– Вот куда наряжаться надобно, доченька, не на танцы-хороводы ваши, а в церковь. Вот где праздник для души, вот, где воля. А ты бусы да серьги нацеплять на себя для парней горазда, лишь в ярмарочный день али в базарный. Покайся о том отцу Власу, пусть он тебя на путь истинный наставит, вразумит тебя. Ленточку вот вышитую повяжи, зря старалась, чтоль? Как подружкам хвастаться, что руки золотые, так ты первая, да в обитель Божию надо входить, как на праздник.
Покачала головой Любаша, облачаясь в свой лучший сарафан.
– Так наги мы перед Господом, матушка. Отец Влас то говорил, что не нужны Господу все украшательства, душа ему важна. И в старом сарафане можно в дом Божий прийти, не о теле думать он заповедовал.
– Да только не повод то появляться в церкви в платье дырявом да в переднике грязном. Неужто нечёсаной пойдёшь? Дай косу заплету, что ж ты, растрёпой будешь?
Терпеливо Любаша ждала, пока мать вязала её косу, лентами убирала. Будто на свадьбу наряжала, а не на исповедь. Как на ярмарку идти, так всё поторапливает, ругается вечно: сними бусы, зачем юбку новую надела, положи обратно в сундук! А тут глянь-ка, рада стараться, так и вьётся вокруг дочери.
– Коль к заутрене успеешь, так стой её, пусть и конец то будет, а не гуляй вокруг церкви. Мало сегодня народу на службе, день рабочий, не воскресный, да оно и хорошо: расскажешь всё отцу Власу как на духу, ничьё злое ухо вас не услышит. А сейчас будешь идти, так грехи свои перечисляй, чтоб не забыть: леность, злословие, гордыня… Пальцы загибай. Хотя не хватит пальцев у тебя. Ничего от отца Власа не утаивай, коль узнаю – накажу, будешь руками навоз выгребать. Поняла? Я всё у него потом вызнаю, пусть только скажет, что артачилась да ныла.
Кивнула молча Любаша, знала, что лучше рот лишний раз не открывать. Коль матушка начнёт её отчитывать по привычке, так можно и к вечерней не успеть, не то, что к заутрене. А дел ещё сколько нужно будет по дому переделать, отец уж должен со дня на день вернуться. Работы много, но и радости много будет.
– Ну, ступай с Богом. Коль отец Влас скажет тебе, что делать, чтоб грехи искупить, всё тщательно запоминай. Может, Псалтырь отчитать или акафисты какие, всё запомни, я потом спрошу у него!
Погрозила Федотья дочери пальцем, приобняла за плечи, за ворота вывела. Всё смотрела ей вслед, на веретью плечом навалившись, провожала взглядом, будто боялась, что пойдёт дочь куда угодно, да только не в храм.
Пошла Любаша одна в церковь, никогда ещё не доводилось ей туда в одиночку ходить: вечно с матерью, иногда ещё и с братом (но его ещё вытащи попробуй!). Да только заняты они, есть у них дела и поважнее молитвы и исповеди. Или же они не такие великие грешники, как Люба, терпит Бог их и прощает, а её, если не покается, ждут кары великие, казни египетские.
С такими мыслями дошла девушка до церкви, перекрестившись, робко вошла внутрь. Утреннее солнце лилось сквозь узкие высокие окна, лило позолоту на каменный пол. Церковь утопала в сумраке, лишь там, куда достигали солнечные лучи и где светили свечи, мрак расходился, отступал. Пахло ладаном и деревом, клубилось курево в солнечных желтковых полосах. И тишина такая стояла в церкви, одна была тут Любаша, ни единой живой души кроме. Тишина жуткая, каждый шаг отражался от пола и летел вверх, к куполу. Даже дышать в тиши такой было страшно, будто вот-вот потревожишь что-то древнее, заветное, что беспокоить нельзя. Хранилось оно веками, таилось, а ты вот раз и тревожишь его покой.
– Исповедоваться пришла, раба Божия Любовь?
Любаша от страха аж подпрыгнула, едва не вскрикнув. То-то позор бы был, батюшку в церкви испугаться! Окрестили бы Любашу кликушей за такое и пошли бы сплетни, не видать ей тогда жениха да жизни вольной. Дети бы смеялись над ней, когда она по улице бы ступала, молодцы бы дорогой десятой обходили: кому охота с бесноватой связываться?
– Да, батюшка, – молвила она еле слышно, схватившись за горло. Подвёл её голосок, да эхо ответило многоголосо.
– Сама пришла или мать заставила?
– Сама.
Вот и ещё один грех, солгала Любаша. Ни за что бы по своей воле не пришла сюда она, если мать бы не настояла. И не потому, что неверующей была, нет, наоборот: чувствовала она, когда поступает правильно, а когда неверно, знала, что ведёт её Бог, помогает распознать, какую дорогу выбрать, ложную ли, праведную ли. Не нравился ей отец Влас: стоит перед алтарём, ряса чёрная с сухого тела будто вода льётся, складками на пол падает. Глаза огнём горят: не то свет свечей отражается, не то сами изнутри полыхают. Борода у него чёрная, как вороново крыло, брови густые – совсем не похож на благостного отца Серафима, что с детства Любашу исповедовал и причащал. Никак ей не привыкнуть, что новый у них священник, другой, чуждый. Вроде и верно говорит, и слово Божие несёт, и грехи изобличает, да нет в нём добра. Ни в едином слове его, ни едином взгляде. Должен к спасению вести, а ведёт к страху и унынию.
– Ну так подходи смелее, раба Божия, или страшишься о грехах своих поведать? Стыдно тебе? Коль так, то пересилить себя надобно, то бесы не дают покаяться, перед Богом открыться. Боятся они, что ускользнёшь ты из их лап.
– А чего мне стыдиться, батюшка? Мы перед Богом все как на ладони, видит он каждый наш шаг. И я все свои грехи знаю, и он знает. Мне лишь подтвердить их надо, чтоб понял он, что я ведаю, где оступилась. Мне скрывать от него нечего.
Поморщился отец Влас, будто другого ответа ожидал, но согласился:
– Верно говоришь, Любаша, правильно. Но главное – не забыть ни один из грехов, обо всех помнить, иначе будет он на душу давить, всё ниже в геенну утягивать. Обо всех грехах нужно рассказывать, ни одного не забыть. Грехи, они как ком снежный: затаила один в душе, забыла иль застрашилась на свет Божий вынести,
