Русалочье солнце - Рина Солнцева

не пугал её сумрак: раз уж из-под самого носа у русалок смогла одну из них увести, никто ей навредить не сможет. Да только послышались совсем рядом, близенько, шаги будто бы человеческие, острожные: шёл кто-то по лесу, крался, как дикий зверь. Не ходят так животные по лесу, поступь людская, размеренная. Не к добру такое в Русальную ночь, не станет хороший человек здесь шастать. Пришёл с недобрыми намерениями, да не доведут его до добра такие гуляния – набредёт на русалок, близенько они, рядышком, всего ничего пройти. Но не её, не Акулинино то дело чужаков отговаривать, знал небось, куда шёл. Пусть бредёт своей дорогой, может то и не человек вовсе, а нежить какая, колдун иль ведьма крадётся, дела тёмные творить.

Так и вела вдова дочь до самой деревни, уж поредели деревья, исхоженные тропки сами стелились под ноги. Зелёная свеча горела ярко, будто полная луна, всё было видать до последнего листочка. Поглядывала Акулина на дочерино лицо, расслабленное, умиротворённое, ни единой чёрточкой не выражающее ничего, ни радости, ни злобы.

Не без боязни шла вдова околицей, мало ли, кто ночью тут шататься станет. Пусть ночь и Русальная, да только пьянчугам всё одно. То-то они чаще всего добычей русалок да прочей нежити становятся, ни в Бога, ни в чёрта не верят, пока сами не столкнутся, да только поздно уж будет. И, как на зло, на беду, у забора из крапивы вывалились два дружка, один пьянее другого – пастухи местные. Дух водочный за три версты стоит, уж и лыка не вяжут, а глаза-то имеют. Расскажут завтра о том, что блукала вдова впотьмах да в Русальную ночь, вот уж то не к добру будет. Отшатнулась было Акулина, уж свечу тушить вздумала да бежать без оглядки, но зря боялась: прошли, пошатываясь, пастухи мимо, даже носом не повели. Скрывала от чужого взора русалку и её мать зелёная свеча.

Без боязни провела Акулина дочь улицей, открыла ворота да в избу завела, зелёная свеча сама собой и потухла. Бросилась вдовица вперёд, ставнями все окна закрыла, не дай бог, кто увидит её гостью, дом пожгут, пепел с землёй смешают.

Следом и Дарья в избу зашла, да только как порог переступила, так на пол пала от бессилия, подкосились её белые ноги. Закричала она голосом нечеловеческим, упала вниз лицом, волосьями личико закрыла.

– Убери его, скрой, глядит на меня! Горит нутро, выжигают очи душу мою!

Ругая себя, Акулина бросилась вперёд да перевернула ликами к стене иконы в углу. Перекрестилась, прощения попросила, да только ведь не могла она по-другому, коли дочь родная святых угодников да Спасителя боится.

– Не глядит больше, не смотрит. Поднимайся, вставай, нечего бояться теперь.

Подняла Дарья боязливо голову, страшно ей в красный угол смотреть. Сверкнула очами зелёными, страх в них так и плещется.

– Голодна ли ты? Продрогла ли? Всё для тебя сделаю, только скажи.

Но покачала Дарья головой, взгляд опустила.

Подвела вдовица дочь к лавке, достала гребень, принялась волосы чесать. Много в русалочьих волосах ряски было да водорослей, лепестки цветов в прядях запутались. Долго расправляла вдовица влажные пряди, да никак не желали они сохнуть и виться. Хотела было дочь в сарафан сухой да чистый облачить, так и застыть недолго в мокрой рубахе, да отшатнулась от неё Дарьюшка, не пожелала менять одёжу. И от еды отказалась, лишь глоток воды сделала из кувшина. Пригорюнилась было мать, да всё равно радостно ей было, легко на душе: с нею дочь её, пусть не ест, не улыбается, глядит печально на беленую стену, зато рядом. А там глядишь и развеется, видно, всё ей после дна речного внове. Ещё целая седмица впереди, успеется всё.

От усталости заснула вдова к утру, как забрезжило, но пока очи не закрылись, всё смотрела на свою тихую, молчаливую дочь, на глаза её зелёные, горящие, на кожу мёртвенную. А Дарья так и просидела до самого рассвета на лавке рядом с ней, уставившись на беленые стены, не шелохнувшись, не встав с лавки.

Но не только Акулина была той ночью в лесу.

Данила вышел из дома, как только высоко поднялся месяц, осветил пустынную улицу. Уснули все в избе, мать строго запретила Любаше даже думать о том, чтоб за порог нос казать, ставни закрыла плотно, засов крепкий проверила. Но только сестрица и сама, наслушавшись баек бабки Матрёны, весь вечер со страху крестилась да боязливо озиралась. Вроде уж и невестится девка, красоту всё наводит, серёжки примеряет (хоть брови углём не мажет, уже славно), а, как дитё малое, всему верить рада. Впрочем, и взаправду о страшных вещах бабка говорила: когда ещё дитём неразумным была, ходили как-то два брата в ночное далеко от деревни, аж до реки. Говорили им, дескать, не ходите в Русальную неделю к реке, поберегитесь, да только парни лишь посмеивались, чай не дети. Ушли да утром не вернулись, мать все глаза проглядела, сыновей ожидая. В другую бы пору подумали, что заблудились или спят ещё под кустом каким, уморились за день, да только не в Русальную ночь. Верный знак – кто домой до рассвета не вернулся, так уж живым не придёт. Созвала мать та бедная соседей, отправились они на берег реки, там и нашли тех братьев: лежат оба среди травы, головы запрокинуты, на лицах улыбка навсегда застыла. Да страшна та улыбка, век бы такой не видать, волчий оскал, и тот краше. А гривы коней, что рядом паслись, мелкими косичками сделаны, сплошь цветы да берёзовые листочки вплетены. Русалки то постарались, братьев погубили, коням гривы убрали цветами. Да после такого-то и за окно посмотреть боязно, куда уж там выходить за порог.

Никто уж, кроме Матрёны и не помнит, правда ли то, сказка ли те байки, что о русалках рассказывают. Да только вот задвинули сельские ставни, страшно им, что утопленницы к дому подойдут, внутрь проситься станут, в окна стучать примутся да на крыльце топтаться. Часто ведь отшибает память у родичей, впускают они деву речную, сестрицу аль дочь, забыв совсем, что пропала давным-давно, уж и искать устали. А бережёного Бог бережёт. То было на руку Даниле: никто не увидел его, не вопрошал, куда это он отправился. Поднял тихонечко засов, чуть слышно скрипнула дверь.

Лес был непривычно тихим, будто вымерло всё живое али заснуло. Никогда не бывал Данила в Русальную ночь в лесу, да всегда думал, что шумно тут должно быть, деревья ходуном ходить будут: русалки песни поют