Русалочье солнце - Рина Солнцева
– Хорошо, хозяин, будет тебе младенец, – промолвила Лукерья, зная, что Сам и без того все её мысли знает.
– А теперь ступай, веселись. Крови вдоволь сегодня, росу уже чертенята собрали в чаны.
Лукерья кивнула и поклонилась, припав губами к горячим, как угли, перстням на ледяной грубой руке Самого. Отразились в перстнях всполохи огня, повеяло от руки трупом да свежим мясом. Сотворила Лукерья срамной поцелуй и пошла, чуть пошатываясь, подальше от костров, ближе к свежему воздуху. Упала под куст, полежала немного, да вот только горны возвестили, что подвезли к кострам чаны с кровью да молоком, надобно идти.
Едва живая от усталости, взяла Лукерья плошку с молоком, пригубила, да вот только отдавало то молоко чем-то железистым, пахло мясом. Отставила было плошку, да как взгляд подняла, ощутила, что два уголька так и сверлят её, прожигают на теле Лукерьином дыры. Сам не отводил глаз от Лукерьи, и было то страшно.
«Только попробуй ослушаться, только попробуй отступить. Будет кара твоя кровавой, будешь посмешищем для других ведьм. Не прощаю я должников».
Лукерья дала себя схватить какому-то колдуну, побежала танцевать в большой, истово движущийся круг из нагих блестящих от пота и мохнатых тел. Масляно смотрел колдун, но как только он попытался её под куст повалить, убежала ведьма в сторону большого дуба. Еле нашла свои вилы, влезла на них и под звуки сатанинского веселья взмыла вверх, едва живая.
Месяц будто плясал перед глазами Лукерьи, в кронах деревьев под вилами кто-то выл и метался. С трудом прицелившись в дымоход, Лукерья попала в избу, надеясь, что никакой ночной гуляка или парочка на задках огорода не обратили внимания на её полёт. Стерев тряпицей с ослабевшего и саднящего тела остатки мази, Лукерья легла на лавку и уснула тяжёлым, беспокойным сном, в котором за ней гнался кто-то мохнатый и рычащий, следили за ней алые глаза, шептал что-то неразборчивое, но жуткое низкий голос. Металась и стонала Лукерья до самого утра, с первыми петухами встала.
Глава 3
Зелёные свечи
В воскресенье Акулина отправилась в церковь. Это только казалось, что вон она, на холме, рукой подать, на самом же деле идти в неё было делом долгим – церковь стояла ближе к Покровке, чем к Антоновке, люд выходил пораньше, да шёл подольше. Это только молодым то радость идти с товарищами да товарками по жаре да по морозцу, а вот кто стар, того косточки стонали, каждый шаг за муку.
Зато сплетницы здешние успевали обсудить по дороге всё то, до чего языки не доходили в обычные дни: какая баба дитя нагуляла, пока муж на заработках в городе, какая к Лукерье бегала за оберегами от воров, хотя чего ей, дуре, беречься, кроме кривой козы и добра-то нет. Акулину то и дело обгоняли нарядные девки, на каждой да надето что-то красное или зелёное, будь то пояс или лента (красный да зелёный – Троицыны цвета), бабы с плачущими младенчиками, галдящие мальцы, которых матери чуть ли не за ухо тащили на утреню (мало веселья попа бубнящего до сыплющего цитатами из Писания слушать, лучше бы ворон на улице погонять). В кисете у Акулины лежала соль: вечером вдова долго растирала её в ступке, чтоб была она мелкая, сыпучая. Этой солью будет она отгораживаться от русалок, чтобы не схватили её, не погубили речные девы. Коли повезёт, увидит среди них Акулина и свою кровинушку, Дарьюшку. А коли нет, будет и дальше лить слёзы горькие, искать дочерины косточки по холмам и обрывам.
Плелась Акулина в церковь, нёсся благовест над полями и огородами. Троицын день настал, будут вечером гулянья да празднования. Всю неделю сельские готовились к празднику: убирались в избах и на дворе, украшали жилище и красный угол берёзовыми ветвями с нежными молодыми листочками, полевыми-лесными цветами. Наплели девки к празднику венков, нашили обнов, будут ввечеру песни петь да хороводы водить, а парни ус крутить да невесту выбирать. Негоже на Троицу жениться, а вот договариваться о свадьбе в этот день как раз и положено: крепкой будет любовь, добрым жених да ласковой невеста. Завтра побегут сваты по избам, примутся сватать местных красавиц за парней, станут батьки по рукам бить да мёд пить. Хорошей будет семья, коль невеста на Троицу сосватана, много здоровых ребятишек родится. Потому достали девки из сундуков самые видные наряды, в день тот даже матери по рукам их не били за то, что к обновам лезли: самой пригожей дочь должна быть на Троицу, чтоб все парни заглядывались. Пусть даже и другую сосватать хотел, а вдруг передумает в последний миг, как только красу её неземную увидит! Пойдут из церкви невесты хороводы вокруг берёзки, лентами украшенной, водить, а парни станут ус крутить, шептаться тихонько. А вот Акулине некого было наряжать, шла она понуро, уши б не слышали девичьего щебета да шёпота смешливого.
А ещё мёртвых на Троицу поминают. Всех, кто щуром стал, ушёл к отцам, род свой беречь да хранить, за живыми наблюдать да прихода их ждать. На жальник после церковной службы живые родичи их идут, кладут на могилки берёзовые ветви, с цветами переплетённые. И Акулина к мужу на могилку пойдёт, возьмёт в церкви свячёные веточки у алтаря, вчера ещё детвора наломала, церковь украсила. Мужа хоть оплакать можно, забедовать-заголосить, слезами землю оросить. А у дочери её нет могилки. Где сейчас косточки её покоятся?
А как сумрак сгустится, под самую ночь Троицкую, побегут девки в рубашках да венках по лесу, будут аукать да перекрикиваться, русалок пугать, чтоб к жилью в Русальную неделю не подходили, детей не уносили. Гукают, трещотками да ложками деревянными птиц распугивают, песни распевают. Коли не испугать русалок, так станут всю неделю к живым родичам являться, в окна-двери стучаться, просить, чтоб приветили. И не дай бог впустить русалку: найдут утром всю семью мёртвой, всех, кроме девок да детей: уведёт их русалка в
