Личный менеджер Кощея 2 - Мария Доброхотова

к окну лбом, закрыла глаза и попробовала представить это «ничто». Там тихо и темно?. Ни боли, ни страха, ни этой вечной гонки за тем, чтобы быть достаточно хорошей. Не будет ни отчётов, ни графиков, ни Кривеля с его ворчанием, ни Бони с разбитыми очками.

Ни его.

Сердце пропустило удар. Я резко открыла глаза, будто кто-то окликнул меня по имени. В комнате, конечно, никого не было. Внизу, во дворе, кто-то смеялся, кажется, Нехороша. Я не разобрала слов, только этот заливистый морочий смех, от которого всегда хотелось улыбаться. И я улыбнулась, а потом зажала рот рукой, потому что ко мне пришло осознание: я хочу жить. Не хочу я в это ваше «ничто». Я хочу слышать, как Нехороша ржёт над шутками Шаркуня. Чтобы Кривель ворчал на меня за то, что я опять не сплю ночами, и хочу увидеть, как они будут счастливы со Жданой. И чтобы Боня приносил мне отчёты и смущённо поправлял очки. Хочу…

«Я не хочу уходить. Я хочу остаться. С ним».

Это была правда. Та самая, от которой я бегала все эти месяцы, которую прятала за графиками, отчётами, спорами о справедливости и наивной иронией. Я хочу остаться с Кощеем. Да, он холодный. Да, он чудовище. Даже если жизнь рядом с ним — это не розовые единороги, а бесконечная зима и постепенное забвение.

«Так хочется жить».

В комнате было тихо. За окном уже стемнело, и свет, льющийся из моей горницы, выхватывал кусок дорожки, на которую падали снежинки и таяли. Я посмотрела на свои руки. Когда-то давно я с ужасом изучала их, понимая, что угодила в чужое тело, а теперь это были мои руки, менеджера, который любит порядок и ненавидит, когда что-то идёт не по плану.

В груди разливалось тепло, которое жжёт, и требует, и подгоняет вперёд. Я знала, что нужно делать. Эстен сказал, что у меня есть время до полуночи, а значит, я обязана успеть. Надо только найти ведуна, переписать один дурацкий договор и — я криво усмехнулась — вернуться.

* * *

Я влетела в каморку Байта. Он как раз тестировал передачу данных с одной тарелочки на другую, а колобок пел ему песни. На этот раз были не частушки, а развесёлые молодецкие мотивы, и Байт иногда просил: «Давай ещё раз про дубинушку» или «А вот эту пропусти, надоела она». При моем появлении оба обернулись к выходу.

— Ян, срочно нужна твоя помощь! — выпалила я, просматривая полки с артефактами в поисках черепа на палке.

— Я тутошки, Василисушка.

— Знаешь, как ведуна Всемира в Тёмном лесу найти?

Я наконец нашла светоч, потянула его на себя, вызывая обвал нерабочих артефактов.

Ян закатил глаза, думал несколько секунд, а потом ответил:

— В меня заклинаньицем все пути-дороженьки заложены. Конечно, знаю. Ведун Всемир живёт на опушке, это надобно по тропиночке в лес зайти…

— Отлично, — сказала я, хватая колобка со стола. — Проводишь меня.

— Ой-ёй-ёшеньки! — заверещал он, когда я принялась запихивать его в суму. — Я же ещё песенки Байту не допел!

— Потом допоёшь. Дело государственной важности.

— Этот череп не работает. Мигает красным и синим, — флегматично заметил Байт, ничуть не расстроившись, что я забираю колобка. — Возьмите снизу.

— Спасибо, Байт, — я кивнула мороку и выскочила из его каморки.

У меня оставалось семь часов.

На улице уже почти стемнело, отсветы из окон терема ложились длинными прямоугольниками на покрытую первым снегом землю. Я запахнула поплотнее кафтан, поправила шапку и решительно шагнула с крыльца.

— Никак сбегаете, Василиса Петровна?

Я обернулась. Передо мной стоял Кривель, рядом с ним — Ждана, казавшаяся в вечернем свете мертвее обычного. Кривель сложил ручищи на груди.

— Нет, я туда и обратно, — но мой тон совсем не звучал уверенно.

— Я никакой укоризны к вам не имею. Мы с вами всегда знали, что так закончится, — пробасил морок, заставляя моё сердце тоскливо сжиматься. — С Кощеем попрощались?

Я могла соврать. Но когда я глядела в тёмные глаза верного Кривеля, не могла сказать ни слова неправды. Поэтому только медленно покачала головой.

— Не могу с ним говорить после всего. Смотреть на него не могу.

Некоторое время мы молчали, а потом Ждана выступила вперёд. Кривель попытался схватить её за руку, но она только нежно провела пальцами по его предплечью, как будто продолжая старый разговор, и отстранилась.

— Не останавливай меня! Я всё ей скажу!

Это было неожиданно. Я могла бы ожидать осуждения от морока, в конце концов, мы много прошли вместе, но Ждану я почти не знала. И вот она встала передо мной в одной мокрой сорочке до пят, длинные черные волосы облепили хрупкие плечи, а обычно блёклые глаза сверкали гневом.

— Ждана…

— Нет-нет, Кривель, — прервала его я. — Пусть скажет.

Мавка набрала в грудь воздуха и начала, будто в воду шагнула:

— Может, по вашим законам батюшка Кощей и поступил дурно, да только нас он спас! Мавок спас, и кикимор в тереме, и царевен, что в темницах заперты. Слово своё он сдержал, встал стеной между нами и Лешим проклятым.

— Он. Затолкал ей. В рот, — я говорила, и мой собственный рот наполнялся вязкой горькой слюной. — Проклятый камень. И держал. Глядя мне в глаза.

Ждана вскинула голову.

— Значится, так надо было! Вам Кощей хоть раз говорил, что он добрый молодец? Что у него доброе сердце аль он благороден, как князь? Нет! Кощей всегда был честен и с нами, и с вами. Он говорил, что сердца у него нет, а душа чёрная, как навь. Не так разве?

Я молчала, потому что возразить было нечего. И мавка, вдохновлённая моим молчанием, продолжила:

— Токмо вас это не остановило. Вы ходили рядом с ним, разговоры свои разговаривали. В горницы его ночами захаживали. Да-да, вы думаете, мы ничего не знаем? — усмехнулась, заметив моё замешательство. — Так мы, простые навьи, всё видим и всё ведаем. Вы ж под кожу ему влезли, душу наизнанку вывернули! Уходите? Что ж, ступайте. Только не смейте! — голос её сорвался на визг, Ждана вдруг стала страшной, потусторонней. — Не смейте так с ним поступать! Он заслужил честность в ответ.

Я стояла недвижимая, словно замороженная. Перевела взгляд на Кривеля, тот мрачно хмурился, и я поняла, что он не осмелился бы осуждать меня, и мавка взяла удар на себя, пересказала его мысли. И теперь он ждал, что же я буду делать.

— Что вы хотите от меня? — тихо спросила я.

— Чтобы вы поступили, как надобно. Чтобы взяли ответственность, как учили других, и