Две жизни - Владарг Дельсат
Нам совсем недалеко остаётся, ещё часа два, наверное, идти, когда у нас вдруг привал происходит. Но сидят далеко не все — двое дядь с оружием в лесу исчезают. Я вопросительно смотрю на маму.
— Сначала разведают, безопасно ли, — объясняет она мне. — А потом уже и пойдём.
— Чтобы сюрпризов не было! — понимаю я. — Здорово!
Действительно же здорово, когда есть взрослые, на которых можно положиться, которые не предадут. Эти взрослые не повторят мне: «Ты никому не нужна», как было в детдоме, они, наоборот, показывают, что я нужна, учат меня. А ещё я обрела маму. Вот просто самую настоящую маму, поэтому я счастлива. А война… ну война, зато у меня мама есть! А это, по-моему, важнее войны, хотя я, конечно, прямо такими словами об этом не скажу. Но фашисты могут просто убить, замучить ещё, они страшные, а вот товарищ командир — он страшный для них, поэтому мне ничего и не страшно.
Сестренки
Отряд наш расширяется, да и другие отряды тоже, люди идут драться с нелюдью, и это, по-моему, правильно. Много бед творит фашистская нечисть на наших землях, ой, много, поэтому их нужно просто убивать. Я уже не та испуганная девчонка, ведь прошло уже два года. Два года, пролетевшие, будто сон. Для меня по сравнению с детдомом изменилось многое: я медсестра, у меня мама есть, и я больше никогда не буду ненужной. Вот что важно.
Бывают потери, горькие, но партизаны — так мы теперь называемся — только злее становятся и мстят. За каждую сожжённую деревню, за каждого убитого мстят. И фрицы — так про фашистов говорят — жутко боятся партизан. Но меня на задания не посылают, да и маму только в прикрытие, беречь стараются. Детей в отряде тоже много, и учителя есть, поэтому школа организована. И я тоже в школу хожу, потому что безумно интересно слушать уроки истории или литературы. Я очень многого не знала, оказывается.
А недавно Москва дала задание партизанам — нарушить снабжение. Это называется «рельсовая война». И группы уходят, чтобы пустить под откос поезд, а я очень надеюсь, что все вернутся живыми, но, конечно, готова ко многому. Моё место — в санитарной землянке, с ранеными, именно там я веду свой бой, так мамочка сказала. У всех детей есть занятия, чтобы не думали сбегать повоевать.
— Маруся! — зовёт меня тётя Варвара, заставляя отставить в сторону котелок с кашей и быстро бежать к ней. Потом поем, чего уж там.
В землянке девушка незнакомая лежит и плачет. Только я вижу, она не от того, что ноги прострелены, плачет, а потеряла кого-то. Я уже знаю, как плачут по близким, а как от боли, поэтому вздыхаю, принимаясь за дело. Нужно сапоги и штаны ей разрезать, чтобы ноги обнажить, а там тётя Варвара посмотрит и решит — просто бинтовать или надо оперировать.
— Потерпи, сейчас легче будет, — привычно уговариваю я девушку, которой, кажется, всё равно, что с ней делают.
— Напарницу она потеряла, — объясняет мама Вера, помогающая мне с раненой девушкой. — Сестру, считай, вот и…
— Поняла, — киваю я, начав совсем иначе разговаривать с Катей, её Катей зовут.
Я знаю уже, как правильно разговаривать надо, чтобы если не отвлечь, то хотя бы злость разбудить. Вот и говорю ей, что жизнь не закончилась, а за сестрёнку просто необходимо отомстить. Она лётчица, фрицев поганых бомбила, но ночью, а потом заблудилась, да и сбили её… Её сестрёнку убили, а она непонятно как сумела с парашютом выпрыгнуть. Фрицы хотели бы найти её, но партизаны их планы слегка подкорректировали, поэтому фашисты умерли, а Катю к нам принесли. Вот как-то так звучит её история.
— Навылет, — резюмирует тётя Варвара. — Но побилась, потому на шину бинтуй.
— Ага, — киваю я, принимаясь за дело.
Гипса у нас нет, поэтому нужно по-хитрому: сначала один слой, на него шину, а потом уже по-людски. Это целая наука, как правильно повязки накладывать — десмургия называется. Я уже хорошо умею, потому что научили, ну и практика большая, уже без пригляда работаю да ласково разговариваю с Катей, как с маленькой девочкой.
В прошлом году дело было, девочку нам принесли обожжённую, она как-то сумела из полыхающего амбара выскочить. Фрицы поганые людей жгли, а она спаслась. Вот эта Алёнушка и переменила меня, сестрёнка у меня меньшая теперь есть. Да, как я её выхаживала, свои страхи позабыв, так и стали мы родными будто. На урок с младшими сейчас убежала, потом вернётся, конечно. Любит она со мной сидеть, да и мама наша себя мамой действительно чувствует, это заметно.
— Ты заканчивай, а я вам поесть принесу, — говорит мама Вера, уходя, ну а я дальше работаю.
— Как звать тебя? — тихо спрашивает меня Катя.
— Марусей, — улыбаюсь ей я. — А ты моей сестрёнкой будешь, — уверенно говорю я.
Я вижу, что нет у неё никого. Не знаю как, но умею я чувствовать некоторые вещи, вот и сейчас точно ощущаю, а Катенька раскрывает глаза пошире — удивляется она сказанному. Так удивляется, что и плакать забывает. Вот и хорошо. Есть у меня младшая сестра, будет и старшая, потому что, если совсем один, это очень плохо, я по себе знаю. Вот так и ладно…
— Сейчас моя старшая сестрёнка кушать будет, — извещаю я её, когда улыбнувшаяся этой фразе мама появляется с мисками.
— И ты поешь, Маруся, — предлагает она мне. — А я Катеньку покормлю.
И вижу я, что жизнь появляется в глазах названой сестры. Потому что мама умеет ласково очень говорить, и, хотя она ненамного старше Кати, та её как-то вмиг принимает, позволяя себя покормить, а смотрит так, будто чудо видит чудесное. А нет у нас никаких чудес, мы же не фрицы, мы люди.
Это, наверное, самое главное — мы люди. И партизаны, приходя с задания, бывает, приводят потерявших смысл жизни людей, да и детей, потому что мы люди. Красная Армия наступает, отбирая обратно всё потерянное, а наша война тут, и нет фрицу покоя, пока жив хоть один человек. Это правильно, потому что фрицы — нелюди, страшнее чертей. И убивать их — благое дело. У нас батюшка даже есть, его партизаны спасли, когда фрицы на его
