Выход из тени - Старый Денис

Когда же немногочисленная легкая кавалерия крестоносцев, не выдержав позора, с гиканьем бросилась в погоню за отрядами этих наглецов, она неизменно попадала в кровавую засаду. Излюбленная степная тактика ложного отступления! Та самая, которая была известна еще до Батыя, но которую монголы в свое время возвели в абсолют. А мы, как уже не раз доказывала практика, учиться умели ничуть не хуже.

Так и выходило, что в первые часы боя мы расстреливали авангард крестоносцев безнаказанно, словно мишени на полигоне. Не много выкосили врага, но все же не бесследно для латинян проходило начало сражения.

Вскоре латинские псы окончательно озверели. Решив, что тяжелая рыцарская конница способна одним ударом втоптать эту степную мелюзгу в грязь, магистры начали бросать в бой по несколько сотен закованных в броню, элитных братьев-рыцарей и их верных оруженосцев. Но и тут коса нашла на камень. Еще несколько долгих часов наши доблестные степняки профессионально изматывали врага: они убегали, заставляя тяжелых дестриэ хрипеть от натуги, резко разворачивались в седлах, давали убийственный залп по лошадям, и снова рассыпались веером, ускользая от длинных копий.

Один такой отряд разгоряченных, потерявших строй и разум рыцарей половцы смогли виртуозно подвести вплотную к позициям нашего левого фланга. А там, за рогатками и спешно вырытым рвом, латников уже ждали наши ребята. Считай что незатейливо, как в тире, они в упор расстреляли гордость западного рыцарства, смешав с грязью белые плащи с крестами.

Я наблюдал за всем этим грандиозным действом с высокого холма, на котором мы расположили главную ставку. Стоял, обдуваемый холодным ветром, и глухо раздражался. Я злился оттого, что вот уже почитай полгода мы с лучшими мастерами бьемся над созданием нормальной подзорной трубы, но так ни к чему толковому и не пришли.

Прибор, конечно, был создан. Вот он, лежал у меня в руке — тяжелый, латунный тубус. Но стекло было мутным, с пузырьками воздуха, и разглядеть в него детали на таком расстоянии, да еще с ничтожным увеличением, было сущей мукой. Приходилось щуриться и полагаться на донесения гонцов, пока внизу, на залитом кровью поле, решалась судьба моего нового мира.

Но главное, что работа ведется. Шестеренки прогресса, запущенные мной в этом суровом тринадцатом веке, со скрипом, но провернулись. Мануфактуры, кузни, рудники, бумажные мельницы — всё это было поставлено на поток, и я искренне надеялся, что теперь этот локомотив истории уже никому не остановить.

Наше развитие пошло вскачь, развиваясь вопреки самим законам времени. Вопреки тому, что по классической науке сперва следовало бы плавно создать внутренний рынок, углубить товарно-денежные отношения, вырастить класс ремесленников… Но у нас не было в запасе спокойных столетий. Приходилось ковать Империю и экономику прямо в горниле жестокой войны.

С высоты командирского холма я, разумеется, не мог слышать проклятий, которые изрыгали сейчас на своих языках благородные европейские братья. Но мне и не нужно было их слышать — я всё прекрасно читал по их маневрам. Движения крестоносных отрядов, поначалу стройные и надменные, теперь сделались сумбурными, хаотичными, насквозь пропитанными нервозностью.

Вот уже три часа на поле разворачивалось весьма странное и абсолютно непонятное для западного военного разума сражение. Не было честной, благородной конной сшибки лоб в лоб. Не было таранных ударов тяжелой кавалерии по беззащитной пехоте, к которым они так привыкли у себя в Европе. Был лишь изматывающий, жалящий со всех сторон обстрел. Гордые рыцари, теряя последние остатки выдержки, раз за разом пускали своих тяжелых боевых коней в галоп в безнадежных попытках догнать вертких степняков, дабы нанести им хоть какой-то, пусть даже самый ничтожный урон.

— Неужели эти слепцы не понимают, что они впустую мылят своих коней? — негромко, но веско произнес русский самодержец, находившийся в паре шагов от меня. Владимир Юрьевич, не отрывая тяжелого взгляда от поля боя, чуть пошевелил стальными пальцами протеза. — У коней попросту не останется сил на решающий удар.

— Они привыкли чувствовать себя здесь полновластными хозяевами, государь, — ответил я, опуская так и не пригодившуюся подзорную трубу. — Они столетиями не уважали словен, смотрели свысока. Оттого сейчас и злятся, видя, как их водят за нос. А человек, который теряет в бою холодный разум — скорее всего, очень скоро потеряет и свое войско.

Между тем, внизу ситуация начала меняться. В какой-то момент, невероятным усилием воли магистров и комтуров сумев навести порядок в расстроенных рядах, крестоносцы всё-таки оттеснили степных лучников. Кони половцев тоже изрядно взмылились, тетивы луков ослабли — легкой кавалерии пора было выходить из активного боя. Враг, тяжело лязгая железом и вздымая тучи пыли, начал перестраиваться. Разрозненные отряды сливались воедино, образуя гигантскую, ощетинившуюся лесом копий фигуру — знаменитый рыцарский клин. Грозную тевтонскую «свинью».

— Ну, слава Богам, наконец-то идут на приступ. Заждались, — хищно, в предвкушении доброй сечи осклабился Евпатий Коловрат.

Исполинский богатырь, чье имя уже гремело по всем княжествам, не стал дожидаться никаких особых приказов. Он лишь коротко кивнул царю и, тяжело ступая, отправился вниз, на свой правый фланг, где его уже заждались суровые, закованные в броню рязанские и владимирские ратники.

Проводив взглядом широкую спину Евпатия, я обернулся и посмотрел себе за спину, чуть левее холма. Там, в густой, спасительной тени векового хвойного леса, затаив дыхание, стоял наш Засадный полк. Или, если уж изъясняться привычным мне языком будущего, — наш главный оперативный резерв.

Командовал этой стальной лавиной умудренный опытом козельский воевода Вадим, а правой рукой при нем состоял воевода Мирон, наместник царя в Стародубе, Курске и Брянске. Там, под сенью деревьев, сливаясь с тенями, замерли не менее двух тысяч отборных конных рубак.

И глядя на них, я в который раз испытал жгучую гордость. Вообще, наши доспехи, наши новые многослойные брони теперь были на порядок, на целую историческую эпоху лучше, чем у хваленых европейских рыцарей.

Это в красивых романах девятнадцатого века крестоносцы будут щеголять в сияющих сплошных латах. Здесь и сейчас никаких рыцарских лат не было и в помине. Чаще всего европейцы шли в бой в тяжелых, громоздких кольчугах, которые прекрасно пробивались хорошим клевцом или граненым копьем. И лишь изредка, элита орденов — да и то, явно копируя восточные и русские образцы! — надевала поверх кольчуг пластинчатые панцири.

Сегодня крестоносцы совершенно не выглядели как сияющее воинство Запада, пришедшее вразумлять диких, худородных и нищенствующих варваров, являя собой пример недосягаемой цивилизации. Скорее наоборот. На фоне того великолепия, той сверкающей вороненой сталью мощи, в которую нам за этот невероятный год удалось переодеть и перевооружить наших бойцов, хваленые европейские гости смотрелись крайне скудно, архаично и… бедно.

А еще и наши крылатые тяжелые всадники. Они, словно Воинство Господне. И пики наши, которые длиннее рыцарских. Так что…

Они еще не понимали, что идут не наказывать непокорных данников. Они шли на убой, прямо в жернова выкованной нами новой, безжалостной военной машины Руси.

Изрядно же мы разозлили псов-рыцарей. Выведенные из равновесия, оглушенные собственным бессилием, они, наконец, пошли в решительную, последнюю атаку.

Враг выстроился своей классической, наводившей ужас тевтонской «свиньей». На самом ее острие, тяжело вминая копытами грязь вперемешку с весенним снегом, неумолимо надвигались тяжело вооруженные закованные во льды всадники с опущенными копьями — элита элит. А внутри этого клина, надежно укрытая за щитами конницы, волной катилась многотысячная пехота противника.

Зрелище было грандиозным, но, если присмотреться, насквозь фальшивым. Внутри хваленого строя во многом копошились сущие голодранцы. Согнанные силой латгалы, ливы, эсты и прочие подконтрольные племена шли на убой, вооруженные крайне скудно — кто с дубиной, кто с топором на длинном топорище, кто с дрянным луком.