Безродный - Шурик Сливкин
Тот же вопрос, который задаю я. Кто убил мой род? Кто отдал приказ?
Один вопрос. Два человека. Разные потери — но одна пустота.
— Договорились, — сказал Кирилл.
Марго кивнула. Встала. Вернулась к рабочему столу — и за три секунды снова стала тихой, ссутуленной девочкой с каштановой косой, которая никому не интересна. Маска — на месте. Как у всех. Как в этой Академии, где каждый — не тот, за кого себя выдаёт.
Она начала заполнять медицинский отчёт. Почерк — мелкий, аккуратный, докторский.
— Диагноз: трещина девятого ребра слева. Ушиб мягких тканей. Лечение: стихийная терапия, восстановление костной ткани. Прогноз: полное восстановление в течение трёх-четырёх дней.
Ни слова о фиолетовом. Ни буквы. Чистый, стерильный, безупречный отчёт. Как будто хроматической деформации никогда не было.
Кирилл встал. Натянул мундир. Ребро — ещё болело, но — тише. Марго вылечит завтра, окончательно.
Завтра. И послезавтра. И каждый день — десять-пятнадцать минут, золотые руки на коже, лавандовый свет, вдавливающий фиолетовый обратно вглубь.
Ежедневная процедура. Как чистить зубы.
Только ставки — чуть выше.
Он двинулся к двери. На пороге — обернулся.
— Марго.
— Да.
— На фотографии — трое. Корнеев, мой отец, твой дед. «Втроём — выстоим.» Но они работали не втроём. Был кто-то ещё?
Марго замерла. Ручка — над бумагой, застыла.
— Почему ты спрашиваешь?
— Потому что книгу твоего деда засекретили грифом «Национальная Секретность» ещё до изъятия. Такой гриф ставит не Канцелярия — Имперская Администрация. Значит — кто-то наверху знал о работе Козырева. Не после — до. Знал и молчал. Или — знал и участвовал.
Марго медленно опустила ручку. Посмотрела на Кирилла. В каштановых глазах — что-то, чего он не видел раньше. Не страх, не удивление. Узнавание. Как будто он произнёс слово, которое она слышала однажды, давно, и пыталась забыть.
— Мать, — сказала Марго. — Мать говорила… один раз, когда думала, что я сплю. Говорила по телефону. С кем — не знаю. Сказала: «Отца убили не Черновы. Черновы — исполнители. Приказ пришёл выше. С самого верха.» И потом — замолчала. И больше никогда об этом не говорила.
С самого верха.
Император.
Кирилл кивнул. Вышел.
Коридор. Тишина. Запах бетона и озона.
Кирилл шёл к выходу — медленно, придерживая бок. Ребро ныло, но терпимо. Фиолетовый — погашен. Отчёт — чистый. Протокол «Вьюга» — без новых данных.
Но Рысин — улыбался. Рысин — чувствовал. Его тень-зонд коснулась стенки седьмого канала и вернулась с ответом, который не фиксирует ни один датчик. Субъективный ответ. Ощущение. Интуиция профессионала, который двадцать лет ищет — и наконец нащупал.
Он не знает наверняка. Но — подозревает. Сильнее, чем вчера. Сильнее, чем неделю назад.
Каждый контакт — ближе. Каждый удар — глубже. Каждый день — опаснее.
Лера ждала у выхода из корпуса. Стояла у колонны — бело-синяя, прямая, с учебником подмышкой. Как всегда. Как будто ничего не произошло.
— Идём, — сказала она.
Они пошли. Аллея, липы, гранит. Вечерний свет — низкий, золотистый, последний.
— Он знает, — сказала Лера. Тихо, на ходу. — Не доказал — но знает. Я видела его лицо, когда он вышел с полигона. Он — доволен.
— Доволен — не значит уверен.
— Довольный Рысин — хуже уверенного. Уверенный — действует. Довольный — планирует. А планы Рысина…
Она не закончила. Не нужно было.
— Марго, — сказал Кирилл. — Она — с нами. Целительница. Умеет гасить фиолетовый. Процедура — ежедневная.
Лера посмотрела на него. Быстрый взгляд, оценивающий, холодный.
— Ты доверяешь ей.
— Я доверяю её мотивации. Её деда убили те же люди, которые уничтожили мой род. Её гнев — не притворство. Такое не подделаешь.
— Гнев — не гарантия лояльности.
— Нет. Но — лучшее, что у меня есть.
Лера отвернулась. Смотрела вперёд — на аллею, на фонтан, на корпуса в вечернем свете. Молчала.
— Ледовская.
— Да.
— Ты видела фиолетовый. На моих рёбрах. Вблизи.
— Видела.
— И?
Лера остановилась. Повернулась к нему. Свет падал сбоку, очерчивая профиль — тонкий, точный, как на камее.
— И — ничего, — сказала она. — Я увидела то, что ожидала. Подтверждение гипотезы. Не больше.
— Не больше?
— Нет. — Пауза. — Может быть — чуть больше. Но это — мой вопрос, не твой.
Она развернулась и пошла. Шаг ровный, хвост качается, спина прямая.
Кирилл смотрел ей вслед.
«Может быть — чуть больше. Но это — мой вопрос, не твой.»
Ледовская. Загадка, завёрнутая в тайну, упакованная в лёд.
Он пошёл к корпусу «Север». Каждый шаг — боль в ребре, глухая, пульсирующая. Каждый шаг — мысль, чёткая, как удар метронома.
Рысин — знает. Но не может доказать. Пока — не может. Но будет пытаться. Снова и снова, каждый раз — ближе.
Марго — гасит фиолетовый. Но след — копится. Слой за слоем, как осадок. Порог — неизвестен. Часы тикают.
Лера — видела. И молчит. Пока — молчит. Пока ей выгодно.
Корнеев — прикрывает. Обожжёнными руками, каменным лицом, двадцатью годами молчания. Но — «следующий раз закрыть не смогу».
Данила — стоит рядом. С разбитыми костяшками и ударом отца в Ядре.
Лёха — Искра на троечку. Невидимка с хлебом в салфетке.
Аноним — молчит. «Найди автора.»
Император — на самом верху. «Приказ пришёл с самого верха.»
Кирилл вошёл в корпус. Поднялся на четвёртый этаж. Открыл дверь комнаты 412. Закрыл.
Лёг на кровать. Потолок, трещина-молния, фонарь за окном.
Под мундиром, на рёбрах — чисто. Ни следа. Марго — профессионал. Как дед. Как отец Кирилла, который умел прятаться, но не спрятался.
Как Кирилл — который прячется. Пока — прячется.
Телефон. Кнопочный, старый. Одно сообщение. Не аноним — Данила. Первое сообщение от него, новый номер.
«Ты как?»
Два слова. Кирилл смотрел на них — и впервые за весь день что-то внутри, под стеной, под камнем, под «нет», — потеплело. Не фиолетовым. Не Ядром. Просто — по-человечески.
«Живой», — написал он.
Отправил. Положил телефон на тумбочку.
Закрыл глаза.
Завтра — первая процедура у Марго. Пятнадцать минут. Золотой-лавандовый свет. Гашение фиолетового. Первый день из… скольких? Ста? Двухсот?
Козырев не определил порог. Не успел.
Значит — определю я. По себе. На собственной коже.
Другого лабораторного материала — нет.
Глава 14: Обещание
На четвёртый день Марго сломала тишину.
Они работали в медблоке — как вчера, как позавчера, как три дня назад. Утро, семь ноль-ноль, до первой лекции — полтора часа. Кирилл на кушетке, мундир снят, рёбра — залечены, костная ткань срослась на второй день. Марго — рядом, руки на его боку,
