Безродный - Шурик Сливкин
— Ты знаешь про «Вьюгу».
— Я знаю больше, чем ты думаешь, Громов.
Громов. Второй человек за неделю, который назвал его по настоящей фамилии. Лера — первая. Марго — вторая. И обе произнесли это слово одинаково: не как вопрос, не как обвинение. Как пароль.
Кирилл снял мундир. Сел на кушетку. Поднял левую руку.
Фиолетовая трещина — на рёбрах, десять сантиметров, тонкая, яркая, пульсирующая. На белой коже — как неоновая вывеска: «Я здесь. Найдите меня.»
Марго встала. Подошла. Положила ладони — обе, — на его рёбра. Золотой свет вспыхнул ярче — тёплый, плотный, сфокусированный. Не как при лечении Артёма — широкий, обволакивающий. Точечный. Как лазер.
— Не двигайся, — сказала она. — И не подавляй Ядро. Мне нужен доступ к каналам. Всем шести.
— Всем семи, — сказал Кирилл.
Марго посмотрела на него. Секунда.
— Всем семи, — согласилась она.
Её руки — на его коже. Золотой свет — внутрь, через мышцы, через кости, к Ядру. Кирилл чувствовал — тепло, мягкое давление, и что-то ещё. Не вторжение, не сканирование — приглашение. Марго не вламывалась в его Ядро, как Рысин, — она стучала. Тихо, вежливо, терпеливо. «Можно?»
Кирилл открыл каналы. Все шесть дремлющих — и седьмой. На секунду, на две — ровно столько, сколько нужно.
Марго вдохнула. Резко, коротко. Её руки дрогнули — на мгновение, — и золотой свет изменил цвет. Не стал фиолетовым — но в нём появился оттенок. Лавандовый. Тёплый.
— Вот ты какой, — прошептала она. Не Кириллу — себе. Или — деду, который описал это тридцать лет назад на пожелтевшей бумаге с личным вензелем.
Руки — работали. Золотой-лавандовый свет скользил по фиолетовой трещине — не лечил, не закрывал, а — гасил. Как будто трещина была светящейся нитью, и Марго — осторожно, по миллиметру, — убирала свечение, вдавливала обратно, под кожу, глубже, в Ядро, туда, где ему место. Не снаружи. Внутри.
Фиолетовая линия — бледнела. Тускла. Сжималась. Девять сантиметров, восемь, семь.
— Больно? — спросила Марго.
— Терпимо.
— Ребро — трещина. Залечу после. Сначала — хроматика.
Пять сантиметров. Четыре. Три.
Два.
Один.
Ноль.
Кожа — чистая. Бледная, обычная, без единого следа. Как будто фиолетовой линии никогда не было.
Марго убрала руки. Пальцы — подрагивали. Тонко, еле заметно. Она сжала их в кулаки, спрятала.
— Готово, — сказала она. — На поверхности — чисто. Но — запомни. Каждый раз, когда фиолетовый проступает, — он уходит не полностью. Остаётся — глубже. Слой за слоем, как осадок на дне. Дед писал об этом. «Хроматический след — накапливается. При достижении критического порога — спонтанный выброс. Неконтролируемый.»
— Сколько у меня?
— Не знаю. Дед не успел определить порог. Он… — Марго замолчала. Сжала губы. — Его убили раньше.
Тишина. Медблок — маленький, стерильный, с запахом спирта и озона. За стеной — полигон, пустой. За полигоном — Академия, полная людей, которые не знают, что в этой комнате сейчас происходит то, чего не происходило двадцать лет.
— Марго.
— Да.
— Козырев — твой дед.
— Да.
— Страница — из его личной копии.
— Да.
— Зачем?
Марго села на стул. Напротив, вплотную, колени — к кушетке. Подняла глаза. Каштановые, большие, без маски.
— Потому что я искала тебя, — сказала она. — Десять лет. С тех пор, как мать рассказала мне о деде. О его работе. О Громовых. О том, как его убили — через год после публикации книги. Канцелярия. Закрытое дело. Ни подозреваемых, ни мотива, ни расследования. Просто — мёртв. Мать сменила фамилию, вышла за Златова, переехала. Спрятала всё. Дедовы бумаги, книги, записи — в сейф, на дно, под три замка. «Никому, Марго. Никогда.»
— Но ты — открыла.
— Мне было тринадцать. Мать уехала на неделю. Я — открыла сейф. Мамин код — день рождения деда. Предсказуемо. — Тень улыбки. Горькая, тонкая. — Нашла страницу. Нашла фотографию. Нашла — это.
Она достала из кармана халата фотографию. Старую, чёрно-белую, зернистую. Протянула Кириллу.
Трое мужчин. На фоне — тренировочный полигон. Тот самый? Может быть. Бетон, руны, стена.
Слева — Корнеев. Молодой, лет тридцать. Без седины, без половины шрамов. Руки скрещены. Лицо — каменное, как всегда.
В центре — Егор Громов. Высокий, светлоглазый, с той улыбкой, которую Кирилл уже видел. На фотографии из шкафа 9. Та же улыбка. Тот же человек.
Справа — пожилой мужчина в лабораторном халате. Невысокий, полный, с круглыми очками и бородкой клинышком. Лицо — добродушное, учёное, из тех лиц, которые ассоциируются с библиотеками и чайниками, а не с секретными исследованиями и насильственной смертью.
Яков Козырев.
Дед Марго.
Кирилл перевернул фотографию. На обороте — надпись. Тот же почерк — крупный, торопливый, с нажимом. Тот же, что на фотографии из шкафа 9.
«Втроём — выстоим. Поодиночке — сгорим.»
Писал Егор Громов. Отец Кирилла.
Кирилл держал фотографию. Две фотографии — та, из шкафа, за поясом, и эта, в руке. Два снимка одного человека. Егор Громов, который знал Корнеева, который работал с Козыревым, который улыбался на камеру, не зная, что через несколько лет его род сотрут с лица земли.
Или — зная.
«Втроём — выстоим. Поодиночке — сгорим.»
Он знал. Чувствовал. Готовился. Тройка — Корнеев, Громов, Козырев — работала вместе. Над чем? Над Нулевой стихией? Над способом защитить Громовых? Над чем-то, что было настолько важно, что двоих из троих — уничтожили, а третий — двадцать лет молчит, как камень?
Втроём — выстоим. Но они не выстояли. Козырев — мёртв. Громов — «тело не обнаружено». Корнеев — жив, но заперт в Академии, как зверь в клетке, со шрамами и обожжёнными пальцами.
Поодиночке — сгорим.
— Кирилл, — голос Марго. Тихий, но — твёрдый. — Я умею гасить фиолетовый. Ты только что это видел. Мой дед разработал методику, мать сохранила записи, я — освоила. Десять-пятнадцать минут, ежедневно. Процедура — несложная, но нужна регулярность. Без неё — хроматический след копится. Рано или поздно — прорвёт. Спонтанный выброс, который увидят все.
— И ты предлагаешь…
— Я предлагаю помощь. Ежедневно. Без условий.
— Без условий не бывает.
Марго помолчала.
— Одно, — сказала она. — Я хочу знать, кто убил моего деда. Канцелярия закрыла дело. Черновы — замяли. Но я знаю: это связано с Громовыми. С твоим отцом. С тем, над чем они работали. Найди ответ — и мы в расчёте.
Кирилл смотрел на неё. Марго Златова. Тринадцать лет назад — девочка, которая открыла мамин сейф. Сейчас — целительница, которая десять лет искала Громова, чтобы задать один вопрос.
Кто убил моего
