Две жизни - Владарг Дельсат
— Переходные миры отличаются от изначальных тем, что они описаны, и часто схематично, а вот тем, что происходит внутри них, пусть и подсознательно, управляет пошедший обычным путём человек, — продолжает Мефодий Игоревич. — Так сделал Кощей по просьбе Милалики. Все знают, что такое «обычный путь»?
— Через смерть и детство, — вздыхает давешняя очень юная девочка с пронзительными синими глазами и косой до пояса. — Получается, ничего плохого случиться не может…
— Поэтому сразу и мамочка, и сестрёнки… — шепчу я, не пытаясь унять слёзы.
— Всё позади, милая, — гладит меня по голове, как маленькую, Гриша.
— Лекари наши, — приводит примеры реакции на описанные миры учитель, — очень хорошо знали свою историю, поэтому сразу же заметили непорядок, грамотно его использовав. Царевна Милалика, вынужденная возвращаться в царство обычным путём, тоже об этом говорила, а вот девочка Катя, известная, как царевна Котёнок, не заметила описанности мира, ибо очень уж страшен он оказался. Иван да Марья тоже заметили непорядок, хотя и не обладали знаниями истории, и так у нас со многими.
Две девочки синхронно кивают, а я улыбаюсь тому, что всё позади. Мефодий Игоревич рассказывает о том, что переходные миры ограничены, но они уже не пытаются сломать и уничтожить, а лишь помогают освоиться ребёнку с новым телом в подсознательно комфортных для него условиях. Именно этот рассказ и демонстрирует — уже всё хорошо.
— Княжна Маруся сумела противостоять серьёзным врагам, — говорит учитель. — Оказавшись на вражьей стороне, она разрушила створ перехода, а затем, обнаружив других проданных девочек, провела обряд. В результате мир, что был похож на Русь, закрылся, в него теперь никто не может попасть извне.
— Как же она спаслась? — удивляется какой-то мальчик.
— В ярости своей боги мира убили её, — объясняет Мефодий Игоревич, — но полностью уничтожить не смогли, ибо не им она принадлежала, отчего оказалась княжна в изначальном мире, сумев попасть на Родину.
— Ого… — я буквально чувствую уважительные взгляды.
Тут я, наконец, понимаю, что за обряд был проведён и для чего он оказался нужен. Действительно, никого не убив, я закрыла врагов в их мире, где они теперь могут только беситься в собственной бессильной злобе и больше ничего сделать не в состоянии. И это, по-моему, большое счастье. Всех врагов убить в одиночку я бы не смогла, а как папа говорит, «вода дырочку найдёт». Но вот такой обряд исключает… всё исключает, что не может не радовать. Да!
Урок заканчивается, одноклассники, впрочем, не спешат расходиться. Им очень интересно послушать о том, как было до Милалики. Я не отказываю, рассказываю им, именно как было. Как было страшно, и больно, и жутко. Я понимаю теперь многое, поэтому описываю свои ощущения от первого урока — ужас в глазах одноклассниц, ярость Лады и… И конец для меня.
— Подруга моя, Дашка, — припоминаю я, — всё рассказывала сказы, и мы с ней мечтали о том, что будет, когда Милалика вернётся.
— Хоть что-нибудь сбылось? — интересуется одноклассник, чем-то на медвежонка похожий.
— Всё в точности сбылось, — улыбаюсь я. — Теперь здесь настоящая сказка, та, о которой мы мечтали с Дашкой.
— Вот и хорошо, — удовлетворённо кивает он. — К Кикиморе идём?
— Идём, конечно, — хихикаю я.
Нам пора собираться на следующий урок, где нас ждёт ровно такой же класс с чёрными привычными партами, но уже добрыми учителями. Это просто невыразимое чудо — добрые, не стремящиеся ударить или унизить учителя. Они стали людьми, потому что, я верю в это всей душой, потому что пришла Милалика, как и мечталось нам…
Белые крылья
Вошедшая в класс женщина уже привычно для нас по-доброму улыбается. Она одета в традиционные русские одежды, но не слишком богатые, то есть не блестит, что мне нравится. Урок этот у нас последний, а там и домой можно будет отправиться. Устала я от обилия информации, поэтому меня тянет в сон.
— Добрый день, — улыбается она нам. — Зовут меня Кикиморой Александровной, вести у вас я буду ведовство, ну и то, что с ним связано.
— А почему почти всех мальчиков забрали? — интересуется всё та же малышка, её Василисой, кстати, зовут.
— У мальчиков традиционно дар колдовства, — отвечает ей учительница. — Кроме тех, кто связан узами истинной любви. С ними всё обычно сложнее.
— Значит… — Василиса внимательно смотрит на нас, на что я киваю.
— Вы устали сегодня уже, — будто в задумчивости говорит Кикимора Александровна, — поэтому мы отправимся на экскурсию.
— Ура! — радуются мои одноклассники, а я пытаюсь унять опять непонятно отчего возникший страх.
Несмотря на усталость, мне очень интересно, как именно мы отправимся, но вопросов я не задаю, считая, что рано или поздно расскажут. И действительно, внизу нас ждёт удлинённая печь, от которой я вначале делаю шаг назад. Очень у меня неоднозначные воспоминания с ней связаны, потому и с первой реакцией справиться сложно. Но Гриша обнимает меня, отчего страх уходит. Не понимаю я этого страха. И вроде уверенность есть, и защищают нас, а он всё равно нет-нет, а вылезает, причём всегда неожиданно и часто необъяснимо.
На печку я всё-таки влезаю, но при этом прячу лицо в Гришиной рубашке, просто чтобы не вспоминать, а он меня обнимает, будто крыльями. Вот такое у меня ощущение, от него становится мне на душе очень спокойно. А печка куда-то едет, но мне уже не так интересно, куда именно, потому что Гриша рядом со мной, а всё остальное неважно.
— Да, Василиса, так они и выглядят, — слышу я голос Кикиморы Александровны.
— Аж светятся, — отвечает ей Василиса. — Чудо просто.
— Чудо и есть, — соглашается с ней учительница.
И я понимаю: Гриша действительно чудо моё волшебное. Самое огромное чудо моей жизни, ведь он отказался от очень многого, лишь бы быть со мной. А я… а на что я согласна ради него? Я знаю, что на всё, ведь он жизнь моя и свет мой…
— Спокойно слезаем и слушаем меня, — говорит Кикимора Александровна.
— А почему мы в лесу? — интересуется Василиса.
Я открываю глаза, отрываясь от Гриши, и правда, вокруг лес стоит, а печка наша на поляне большой обнаруживается. Но лес совсем не злой, а добрый какой-то, и мнится мне, он нам радуется. Привычно прислушиваюсь к лесу, но врага не чувствую, отчего тянет улыбаться.
— Потому что,
