Император Пограничья 19 - Евгений И. Астахов

дрогнет ни перед трупом, ни перед вооружённым преступником. Десять лет во владимирском гарнизоне, боевая выучка на высоте. Помните, как он сбил Зубова, того убийцу из Угрюма, верёвкой с грузилом при задержании? — Григорий Мартынович позволил себе мимолётную улыбку. — Силовик до мозга костей. Пусть возглавляет арестные группы — в этом ему равных нет.

— А Гальчин? — я откинулся в кресле, скрестив руки на груди.

— У Семёна два решающих преимущества, — Крылов подался вперёд. — Первое — абсолютная честность. Мой Талант не зафиксировал у него ни единой лжи за всё время проверки. Ни единой, Прохор Игнатьевич. Нельзя ставить во главе борьбы с казнокрадами человека, который сам способен пойти на компромисс. Гальчин на это не пойдёт, потому что ему подобное физически чуждо.

Я кивнул. Знал по собственному опыту, насколько редко встречается это качество.

— Второе — прежний опыт судебного писаря. Семён знает, как должны выглядеть правильные документы, и безошибочно вычленяет подделки. Подставные контракты, завышенные сметы, фиктивные закупки, липовые акты приёмки — вся эта дрянь проходит именно через бумаги, и он читает их так, как я читаю лица подозреваемых.

Объяснение было исчерпывающим. Крылов выстроил оптимальную структуру: Гальчин руководит, опираясь на честность и юридическую грамотность; Митрофан ведёт следственную работу, применяя феноменальную память; Кондратий обеспечивает силовую составляющую при арестах.

— Согласен, — ответил я. — Отправляй своих соколов. Пусть покажут, чему научились.

Наутро, оставив Тимура с частью сопровождающей группы в костромском дворце обживать новые владения и знакомиться с местной администрацией, я погрузился в машину и вместе с гвардейцами взял курс на юг. Впереди ждал Муром — следующая точка на маршруте, где требовалось моё личное присутствие.

* * *

Екатерина Терехова ждала этого визита. Не знала, когда именно — в подвешенном состоянии, в котором она провела последнюю неделю, время теряло привычную структуру. Однако сам факт визита был неизбежен, точно восход солнца. Победитель всегда приходит решать судьбу побеждённых, и Платонов, сколь бы благороден он ни был, не являлся исключением.

Кабинет, выделенный ей на втором этаже дворца, ещё хранил следы прежней жизни: массивный письменный стол орехового дерева, шкаф с книгами по муромской истории, портрет матери в овальной раме над камином. Дворцовая прислуга обращалась с ней подчёркнуто вежливо, охрана у двери не мешала перемещаться по дворцу, и всё же княжна не питала иллюзий относительно своего положения. Клетка оставалась клеткой, даже если прутья покрыты позолотой, а дно выстелено бархатом.

Платонов вошёл без стука, коротко кивнув и сев в кресло напротив неё, словно это был его кабинет, а не её. Впрочем, формально так оно и было. Дворец принадлежал ему по праву завоевания. За дверью остался кто-то ещё; Екатерина уловила тяжёлые шаги и запах дыма, прежде чем створка закрылась.

— Екатерина Ростиславовна, — начал Платонов без предисловий, — давайте обойдёмся без любезностей. Вы понимаете своё положение.

Терехова промолчала, сложив руки на коленях. Разумеется, она понимала.

— Ваш отец мёртв, — продолжил он тем же ровным тоном, каким зачитывают казённые распоряжения. — Убит неизвестными лицами. Вы находитесь под надзором. Формально не пленница, однако и не свободны. Фамилия Тереховых в Содружестве сейчас токсична: теракт в Угрюме, опыты на людях в лаборатории, развязанная война. Ни один приличный род не захочет связывать своё имя с вашим добровольно.

Каждое слово ложилось точно, как удар хирургического инструмента — без лишнего нажима, без эмоций, без злорадства. Именно поэтому они били так больно. Екатерина смотрела на Платонова, не опуская взгляда, позволяя янтарным глазам оставаться непроницаемыми. Всё, что он говорил, она и так знала. Проговорила про себя десятки раз за эти бессонные ночи, перебирая варианты, взвешивая свои возможные ходы, приходя к одним и тем же неутешительным выводам.

— У меня есть для вас предложение, — Платонов чуть подался вперёд, упёршись локтями в подлокотники. — Замужество. Ваш будущий супруг — Степан Безбородко. Боевой пиромант, Мастер третьей ступени в шаге от становления Магистром. Служил в ратной компании «Стальной кулак», прошёл со мной все военные кампании начиная с Угрюма. Верный, проверенный человек. Он получит титул ландграфа Муромского и будет править княжеством от моего имени.

— Ландграфа? — переспросила Екатерина, чуть сузив глаза.

Слово было незнакомым, в иерархии Содружества такого титула не существовало.

— Назначаемый правитель, — коротко пояснил Платонов. — Не князь, не наместник в привычном понимании. Ландграф управляет территорией от моего имени, обладая широкими полномочиями, однако титул не наследуется. Его нельзя передать сыну, продать или заложить. Ландграф служит, пока справляется, и уходит, когда перестаёт.

Терехова молча переваривала услышанное. Простая, даже элегантная конструкция, если подумать, и при этом полностью уничтожающая саму основу, на которой веками строилась власть княжеских родов. Назначенный правитель целиком зависит от того, кто его поставил, обязан ему всем и помнит об этом каждый день, потому что от этого напрямую зависит его собственная карьера. Сын же, унаследовавший титул по праву крови, уже не станет считать себя обязанным кому бы то ни было: он князь, потому что таковым родился, и точка.

Через два-три поколения от изначальной верности не останется и следа — только амбиции, интриги и ленивые наследники, проедающие нажитое дедами. Платонов вырубал сам корень, из которого всё это прорастало. Никакого династического закрепления, никакого вырождения в третьем колене. Масштаб замысла, стоявшего за этим незнакомым словом и смотрящего на века вперёд, заставил Екатерину на мгновение забыть о собственной судьбе.

Впрочем, лишь на мгновение.

Тишина, повисшая в кабинете после слов Платонова, быстро напомнила княжне, что речь шла не об абстрактных реформах, а о её жизни. Терехова ощутила, как внутри поднимается волна ледяного гнева — контролируемого, привычного, знакомого с детства. Она позволила ему прийти и позволила остановиться на безопасном расстоянии от губ, прежде чем заговорила.

— Безбородко, — произнесла она, словно пробуя слово на вкус. — Простолюдин. Полагаю, сын золотаря и белошвейки?

— Насчёт матери вы почти угадали — швея, — невозмутимо поправил Платонов. — Отец, правда, был сапожником, а не золотарём.

Ни один мускул на его лице не дрогнул. Терехова продолжила, чуть приподняв подбородок:

— У него нет рода. Нет состояния. Нет образования, подобающего правителю. Мой род правил Муромом поколениями, а вы предлагаете мне мезальянс с бывшим солдафоном из ратной компании, — она выдержала паузу, прежде чем задать главный вопрос. — Это наказание, Прохор Игнатьевич? Если да, скажите прямо. Я предпочитаю честность.

Платонов откинулся в кресле, скрестив руки на груди. Взгляд у него был спокойный, оценивающий, и Екатерина поймала себя на том, что ей стоит усилия не отвести глаза первой.

— Всего лишь прагматичный подход, — ответил он. — У вас два пути, Екатерина Ростиславовна. Первый — отказаться от моего