Водный барон. Том 4 - Александр Лобачев
— Плох он, Мирон. Совсем плох. — Парень сглотнул. — Лежит в бане, мы её под лазарет определили, там чище всего. Игнат с ним сидит, не отходит. Кожа у него… — Егорка передернул плечами. — Страшно смотреть. Он почти не приходит в себя. Бредит. То машину чинит, то мать зовет. Бабка Агафья говорит — если гной пойдет, сгорит за день.
Я закрыл глаза. Вина кольнула сердце острой иглой. Это я его сжег. Я загнал котел в красную зону. Я знал риски. Я принял решение. Теперь я несу ответственность за результат.
— Я должен его видеть.
— Тебе лежать надо! Ты сам еле дышишь!
— Помоги мне встать. Это приказ.
Вставание заняло минут пять.
Это была сложная логистическая операция по перемещению моего тела из горизонтального положения в вертикальное. Голова кружилась, перед глазами плыли радужные круги, ноги казались ватными.
Егорка подставил плечо. Я навалился на него, чувствуя себя столетним стариком.
— Веди.
На улице было сыро и серо. Обычная поздняя осень средней полосы. Грязь, морось, тоска. Но люди, увидев меня, останавливались. Снимали шапки.
— Инженер вышел… — шелестело по рядам. — Живой…
Они смотрели на меня не как на начальника. Они смотрели на меня как на восставшего из мертвых. Это был хороший актив. Репутация — это капитал.
В бане было жарко и влажно. Пахло запаренными вениками, барсучьим жиром и сладковатым запахом гниющей плоти. Этот запах я знал. Так пахнет гангрена.
Игнат сидел у полка, на котором лежал Кузьма. Кузнец выглядел черным от усталости, борода всклокочена, руки в какой-то мази.
Увидев меня, он не удивился. Просто кивнул.
— Пришел?
— Пришел.
Я подошел ближе.
Кузьма лежал на чистых простынях. Он был накрыт легкой тканью по пояс. Грудь и лицо были открыты.
Я заставил себя смотреть. Я должен был это видеть.
Лицо механика представляло собой сплошную корку. Темно-багровую, местами черную, местами мокнущую сукровицей. Губы потрескались. Веки отекли так, что глаз не было видно.
Он дышал тяжело, с присвистом. Грудная клетка поднималась рывками.
— Температура? — спросил я сухо.
— Высокая. Кипит, как котел, — ответил Игнат глухо. — Я его обтираю уксусом, сбиваю. Но жар возвращается. Организм борется. Он крепкий мужик, жилистый. Другой бы уже помер.
— Что нужно?
— Чудо нужно, Мирон. Или лекарь настоящий, городской. С мазями заморскими, с порошками. У нас только жир да травы.
Я положил здоровую руку на край полка.
— Будет лекарь. Всё будет.
Кузьма вдруг шевельнулся. Его голова дернулась, губы зашевелились.
— … прокладку… прокладку выбило… — прошелестел он. — Сало… давай сала…
Он был там. В трюме. В бесконечном цикле своей последней секунды.
— Спи, брат, — прошептал я. — Мы починили. Всё работает.
Я развернулся к выходу, чувствуя, как внутри закипает холодная, расчетливая ярость.
Это не несчастный случай. Это война. Авинов загнал нас в эту ситуацию. Авинов заставил нас бежать. Авинов виноват в каждом ожоге на теле Кузьмы.
И Авинов заплатит. Не деньгами. Ликвидацией.
Мы вернулись в землянку.
Я сел на лавку, стараясь не тревожить спину. Дыхание сбилось, но мозг работал четко.
— Зови Серапиона, — сказал я Егорке. — И Игната пусть позовет, когда тот освободится. И давай сюда сундук.
— Тот самый? — уточнил парень.
— Тот самый. Черный ящик нашего полета.
Егорка вытащил из-под лавки тяжеленный, окованный железом сундук. Он был грязным, в речном иле, но целым. Металл тускло блестел в свете лучины.
Через пару минут вошел Серапион.
Десятник выглядел осунувшимся. Увидев меня сидящим, он выдохнул с облегчением, перекрестился.
— Слава Тебе, Господи. Мирон… Мы уж думали — обезглавили нас.
— Рано хоронишь, командир, — усмехнулся я криво. — Мы еще повоюем. Садись.
Вошел Игнат, вытирая руки ветошью.
— Ну что, логист? Будем вскрывать копилку?
— Будем. Ломай замок, Игнат. Ключа у нас нет, а ждать некогда.
Кузнец достал зубило и молоток. Примерился.
— Сталь добрая, — оценил он. — Варяжская работа. Но против лома нет приема.
ДЗЫНЬ!
Звук удара по металлу резанул по ушам.
ДЗЫНЬ!
Дужка замка лопнула.
Игнат отбросил сломанный механизм и отошел.
— Твой трофей. Тебе и открывать.
Я откинул тяжелую крышку. Петли скрипнули.
Сердце колотилось где-то в горле.
Что там? Золото наемников? Если так — это хорошо, наймем людей. Но золото не спасет от армии.
Я заглянул внутрь.
Золота не было. Точнее, оно было — на дне лежал небольшой кожаный мешочек с монетами, но он занимал от силы пять процентов объема.
Остальное занимали бумаги.
Плотно уложенные пачки писем, перевязанные бечевой. Свитки с сургучными печатями. Тубусы с картами.
Интуиция логиста подсказала: это не просто почта. Это архив. Теневая бухгалтерия.
Я взял верхнюю пачку. Развязал узел.
Бумага была дорогой, плотной, с водяными знаками. Почерк — витиеватый, острый, писарский.
Я начал читать. Бегло, сканируя текст, выхватывая ключевые слова.
«…Светлейшему князю Казимиру Литовскому… Сим уведомляю, что проход по северному тракту свободен от дозоров. Мои люди отведены в гарнизоны под предлогом борьбы с разбойниками. Обозы с продовольствием для ваших отрядов будут ждать в условленном месте у Черного камня…»
Подпись: Авинов. И личная печать.
Я замер. Руки похолодели.
Взял другое письмо.
«…Обещанное серебро в размере трех тысяч гривен получено. Список тайных рудных жил в верховьях прилагаю. Эти земли богаче, чем думает Столица. Удержите их за собой до весны — и вы получите контроль над всем железом региона. Столица слаба, Царь далеко…»
Я отложил бумаги. Взял карту.
Это была карта наших земель. Но на ней были отмечены не только деревни. Красными чернилами были помечены броды, тайные тропы, слабые места в стенах крепостей. И стрелки. Стрелки вторжения.
— Что там, Мирон? — не выдержал Серапион. — Золото?
— Лучше, — сказал я тихо. — Или хуже. Смотря как посмотреть.
Я поднял на них глаза.
— Это не просто воровство, мужики. Это государственная измена.
В землянке повисла тишина. Слышно было, как трещат дрова в печке.
— Авинов продает эти земли, — продолжил я жестким голосом. — Он в сговоре с Литвой. А может, и еще с кем похуже. Он готовит сдачу границы. Он получает деньги за то, чтобы открыть ворота врагу.
Игнат присвистнул.
— Вот это поворот… Так он, выходит, не наместник, а иуда?
— Он предатель. И этот сундук — его смертный приговор.
Я похлопал ладонью по пачкам писем.
— Здесь всё. Списки
