Станционные хлопоты сударыни-попаданки - Ри Даль
Вяземский заговорил сам после некоторого молчания:
— Мой отец также погиб при сомнительных обстоятельствах. Официально его гибель считается несчастным случаем, как и смерть Константина Аристарховича. Но я лично считаю иначе и, хотя вряд ли когда-нибудь докопаюсь до истины, слишком много времени минуло с тех пор, не могу пустить на самотёк вашу трагедию, пока ещё есть шанс наказать виновного.
— И я вам за это бесконечно благодарна.
— Не стоит меня благодарить, — ответил Гавриил Модестович с грустью. — Увы, сейчас загадки только множатся, а преступник до сих пор безнаказан. И тем временем продолжает творить свои злодеяния. Пожар на складах, несомненно, был подстроен.
— Вы в этом уверены?
— Абсолютно, — твёрдо заявил Вяземский. — Сам по себе уголь едва ли способен воспламениться. Нужен внешний источник, причём сильный. Кроме того, очагов возгорания было минимум три — к такому выводу пришли пожарные.
— Стало быть, поджог… — пробормотала я.
— Вне всяких сомнений.
— И вы думаете, что и это как-то связано с убийством моего отца?
Гавриил Модестович окинул меня молчаливым взором, и я прочла ответ в его глазах ещё до того, как он произнёс:
— Это весьма вероятно.
В тот момент мы свернули за угол, к площади у Кремля. До моего дома ещё оставалось прилично идти. Мы пошли довольно мудрёным путём, не прямиком. Но меня порадовало, что так мы с Гавриилом Модестовичем сможем прогуляться подольше.
Вдруг из полумрака появился пожилой разносчик с лотком на ремне. Лоток был заставлен всякой мелочью: цепочками, булавками, медными крестиками. Завидев нас, торговец тотчас пошёл навстречу.
— Гляньте, барышня, — ласково попросил он, — авось приглянется чего. На счастие, на удачу вам будет.
Я хотела было отказаться, но тут увидела крошечный самоварчик — точь-в-точь как те, что делают в наших тульских мастерских, только совсем маленький, чтобы носить на платье. Невольно загляделась и потянулась рукой.
— Чистая работа, — тут же отрекламировал разносчик. — К лицу вам будет, сударыня.
— Нет-нет, я… — начала говорить, убирая руку.
— Сколько просите? — перебил меня инспектор.
— Тридцать копеек, барин, и ни копейки меньше, — гордо заявил торговец.
Гавриил Модестович достал монеты, не торгуясь, и взял брошь. Я хотела было сказать, что не нужно, что это слишком, но он уже подошёл ближе и, чуть наклонившись, осторожно приколол самоварчик к моему шерстяному платку, у самой ключицы. Пальцы его на миг коснулись кожи, и я замерла — сердце стучало так громко, что, казалось, он должен был услышать.
— На память, — прокомментировал Вяземский, и в голосе его послышалось что-то новое, тёплое, чего я раньше не замечала за его обычной сдержанностью.
Я только смогла кивнуть и пробормотать: «Благодарю», чувствуя, как загораются щёки, но не от мороза, а от чего-то совсем другого, пока неназванного. Мы пошли дальше, и я всё время бессознательно касалась броши пальцами. Глупый жест, знаю, но почему-то вдруг стало так тепло в душе, что даже глупости не казались настолько уж глупыми.
Оставшееся время мы провели в основном в молчании. Вяземский проводил меня до самого дома. У калитки я тихо сказала:
— Спасибо вам… за всё.
Он только слегка сжал мою руку на прощание и ответил:
— До завтра, Пелагея Константиновна, — и просто ушёл.
Я вошла в дом, прижала ладонь к броши на груди и долго ещё стояла в темноте, слушая, как стучит сердце.
Глава 34.
— Пелагея? — появилась в коридоре Евдокия Ивановна с уже привычным усталым и укоризненным выражением лица.
За прошедшее со смерти отца время матушка сильно сдала. Она старалась держаться по мере возможности, но горечь утраты делала своё дело — мама постарела и как-то осунулась. В такие моменты, когда печать скорби настолько явственно читалась в её лице, мне становилось вдвойне тяжко держать оборону и оставаться непреклонной.
— Опять просиживала в своей конторе допоздна? — скорее не спросила, а заключила она, окидывая меня тяжёлым взглядом.
— Работы много, маменька, — ответила я, стараясь не встречаться с ней глазами. — После… смены начальника на станции немало трудностей. Нужно следить за порядком.
— Не понимаю, — разочаровано проговорила Евдокия Ивановна, — отчего ты решила, что следить нужно непременно тебе? Климент Борисович — человек компетентный и ответственный…
Я не стала комментировать ответственность и компетентность Климента Борисовича. Всё равно мама не прислушалась бы к моему мнению.
— На счастье, что Толбузин теперь заведует станцией, — продолжала она рассуждать вслух. — И как прекрасно, что и сын его так же задействован. Уж теперь-то станция в надёжных руках.
Я скрипнула зубами и не смогла сдержаться:
— Была бы в надёжных, не случилось бы пожара… — проворчала себе под нос.
Однако матушка услышала и тотчас всплеснула руками:
— Ах, этот пожар! Такое несчастье! Бедный-бедный Иван Фомич! Уж как он пострадал! Ну, почему с хорошими людьми приключаются такие ужасающие вещи?!
— Не знаю, маменька, — вздохнула я. — Как говорится, на всё воля Божия…
— И то верно, и то! — горячо поддержала мама. — Да Иван Фомич и не ропщет! Удивительной стойкости человек! Давеча мы у церкви повстречались. Я выразила ему свои самые искренние соболезнования.
— Правильно, маменька. Уверена, Иван Фомич принял их с благодарностью. А сейчас позвольте, я пойду к себе отдыхать.
Я уже собиралась уйти, как Евдокия Ивановна меня окликнула:
— Пелагеюшка, надеюсь, ты не позабыла о званом вечере?
Остановившись на середине лестнице, я обернулась:
— Званом вечере?
— Ах, Боже ты мой! — всплеснула руками мама. — Сплошной ветер у тебя в голове! Ну, конечно! Иван Фомич всех звали к себе на званый ужин! Уже в будущую пятницу. Климент Борисович и Федор тоже приглашены. Как ты могла забыть? Это ведь прекрасная возможность снова сблизиться…
После этих слов мне уже ничего не хотелось слышать. Да, о приглашении Лебедева я всё-таки вспомнила. Ещё на поминках он об этом заикался, но затем действительно как-то вылетело из головы. А уж присутствие обоих Толбузных, коих я лицезрела почти ежедневно в конторе, тем более не вдохновляло. Однако был приглашён туда и другой человек…
Вспомнив об этом, я вновь бессознательно коснулась пальцами броши на платке.
— Пелагея? — вырвала меня из грёз Евдокия Ивановна. — Что это у тебя?
Она подошла ближе и пригляделась к броши.
— Так, безделушка, —
