Когда вылетает птичка - Мира Айрон
К счастью, туалет обнаружился неподалёку. Также к счастью там было чисто и не пахло ничем, кроме хлорки, но в целом обстановка мало отличалась от всех остальных помещений: мутно-зелёные деревянные двери и такого же оттенка стены (до середины), смывной бачок вверху, без кнопки, с висящей то ли тонкой цепью, то ли верёвкой для смыва.
Потом я подошёл к металлической раковине, открыл кран, крутанув белый пластмассовый «барашек», и… замер, глянув в висящее прямо передо мной небольшое зеркало.
Блин. Может, у меня и вправду когнитивные нарушения? Время, проведённое под водой, даром не прошло?
Из зеркала на меня смотрел молодой незнакомец.
— Это что ещё за пупсик? — всё тем же чужим голосом спросил я и коснулся покрывшейся тёмной щетиной щеки.
Отражение всё повторило за мной точь-в-точь. Значит, это я⁈ Как такое возможно?
Я видел в зеркале парня лет двадцати с аккуратно подстриженными тёмно-русыми волосами и большими карими глазами. У меня волосы намного темнее, почти чёрные, жёсткие, немного вьющиеся. Кожа более смуглая, глаза меньше и темнее, ближе к чёрным. И щетина не такая. Тут видно, что человек обычно гладко выбрит, а сейчас просто оброс. А я всегда пользуюсь триммером и намеренно поддерживаю стильную небритость. К тому же, черты лица у меня намного резче.
И тем не менее. Тот, кто смотрит сейчас на меня из зеркала, спас тонущего ребёнка, рискуя собственной жизнью. А я… Кем я являюсь по жизни? Или являлся…
Посмотрел на свои руки, некогда покрытые густой тёмной растительностью. Руки тоже другие, обычные, с аккуратно подстриженными ногтями. Пальцы длиннее, чем раньше, запястья у́же. Но всё же вполне сильные мужские руки. Это обстоятельство меня немного примирило с другими переменами. Осталось только разобраться, что, собственно, происходит.
Вернувшись в палату, я сел на кровать и окинул взглядом прикроватную тумбочку. На ней лежали какие-то выписки, и я торопливо схватил их, покосившись на соседа по палате. К счастью, парень лежал и читал книгу, не обращая на меня внимания. На тумбочке рядом с его кроватью не было ни смартфона, ни планшета, ни наушников. В общем, ни одного из постоянных спутников любого представителя нашего поколения.
Выписки принадлежали некоему Полетаеву Валерию Александровичу, родившемуся четвёртого марта тысяча девятьсот пятьдесят четвёртого года.
«Ну это по-любому не моё», — мысленно успокоил я себя, старательно игнорируя то факт, что ко мне несколько раз обращались в больнице как к Валерию Александровичу.
Мне всего двадцать четыре, в следующем месяце исполнится двадцать пять. Никак не семьдесят. Ну и пусть диагноз такой же, но ведь остальное…
Мой взгляд скользнул ниже, и я увидел информацию о том, как первого мая тысяча девятьсот семьдесят девятого года Полетаев Валерий Александрович едва не утонул, спасая из воды подростка.
Стало тревожно и… страшно, что уж греха таить! Особенно после того, как я прочитал, что выписка оформлена четвёртого мая тысяча девятьсот семьдесят девятого года.
— Извини, — откашлявшись, я всё же обратился к соседу. — А что там… в городе вообще происходит? И как тебя зовут?
Блондин моментально подскочил, отложил книгу и сел на кровати. Чувствовалось, что ему очень хочется поговорить. Совсем юный, школьник или студент.
— Я Лёха, — охотно сообщил он. — А ты Валера, я уже знаю.
К счастью, я был избавлен хотя бы от дилеммы: как представиться.
— Учишься? — поинтересовался я осторожно.
— Да, в училище, на сварщика, — кивнул Лёха. — Загремел сюда с сотрясением, пятый день тут, всё пропустил, блин!
— А что пропустил?
— Как что? — круглые глаза парня стали ещё круглее и больше. — Да там такое… Говорят, самое большое наводнение в Алексеевске за всю историю. Всю нижнюю часть города затопило, частные дома вообще по самые крыши!
Я по инерции глянул на тумбочку в поисках смартфона, решил поискать информацию о наводнении. Смартфона не было. Утонул, наверно, кто ж его будет искать? Как меня-то ещё достали из воды! Хотя… Всё же та бабушка наверняка сказала, что я сам выбрался.
Попытался вспомнить всё, что знал о наводнениях, и вспомнил… Мама рассказывала о том, что за год до её рождения в нашем крае произошло самое масштабное наводнение. За год. Значит, в тысяча девятьсот семьдесят девятом году.
Что происходит? Я вполуха слушал рассуждения Лёхи, а сам в тысячный раз безрезультатно задавал себе один и тот же вопрос. Что, чёрт возьми, происходит⁈
В разгар нашей с Лёхой беседы, больше напоминающей монолог соседа, двери в палату открылись и заглянула та самая строгая врач.
— Полетаев, к тебе пришли. Мама и тётя.
«Час от часу не легче», — обречённо подумал я, глядя на появившихся в дверях двух женщин средних лет.
Они были очень похожи друг на друга: обе среднего роста, белокожие, со светло-карими глазами, веснушками на носу и короткими завитыми русыми волосами. Только одна чуть моложе второй, а вторая чуть полнее первой. Чёрт. И как я должен понять, кто из них — мама, в кто — тётя⁈ Надежда на то, что они меня не узнают, растаяла тут же, не успев появиться. Узнали. Обе смотрели с обожанием, восторгом, отчаянием и болью.
Глава 2
Я уже решил для себя, что в самом деле всё ещё нахожусь в реанимации и вижу странный реалистичный сон, потому на всякий случай ничему не удивлялся.
К тому же мне повезло, поскольку обе посетительницы одновременно шагнули ко мне и взволнованно заговорили.
— Сынок! — заплакала та, что помоложе и чуть стройнее.
А ещё у неё волосы немного светлее и короче, чем у второй.
— Валерик! — а вот голос оказался чуть выше у «тёти», более пышной и с бо́льшим количеством веснушек, которыми были усыпаны даже полные руки, видневшиеся из рукавов белого халата.
В следущий момент меня начали обнимать сразу с двух сторон, а я, помимо непривычного для меня смущения, почувствовал божественный запах выпечки из чьей-то сумки. Желудок моментально скрутило голодным спазмом, и даже в глазах потемнело.
— Как ты? Всё хорошо?
— Голова не болит? Дышишь как? Не кашляешь?
Концентрация переживаний за меня, искренней заботы и любви была настолько сильной, что я на время забыл о голоде и о невероятном аромате. А ещё в этот момент моя теория о сне разлетелась в пух и прах, и мне стало страшно.
Ведь еслиздесь сейчас
