Две жизни - Владарг Дельсат
— Мама! Мамочка! — я стремлюсь к ней, будто всё испытанное было только лишь путём к ней.
И вот когда меня обнимают такие родные руки, я плачу, не в силах сдержаться, выплакивая всю тоску, боль и невыплаканные слёзы, что испытала без неё. Мамочка… Мы обнимаемся все вместе, притом мама не делает разницы между нами и Гришкой, и мой любимый тоже плачет от её тепла. Ради этого я на всё согласна, лишь бы мамочка была всегда. Пусть мир этот придуманный, но мамочка настоящая, я знаю это, верю в это и никогда больше с ней не расстанусь. Никогда-никогда!
С трудом успокоившись, мы все оказываемся за столом, и наступает время рассказов. Первой, налив нам чая и расставив блюда со сладостями, начинает мама.
— Когда ты погибла, у меня будто сердце разорвалось, — говорит она мне. — Алёнка плакала так, что чуть плохо сердечку не сделала, да и Катя тоже. А потом она мстила за тебя… Меня в сорок пятом уже мальчишка какой-то от страха застрелил. Оказалась я перед бабой в чёрном, как из гестапо. Она Смертью представилась и отрядила меня сюда ждать деточек.
— Когда мама погибла… — Катя всхлипывает, — мы с Алёнкой совсем одни остались, но жили… Алёнушка всё повторяла, что однажды ты придёшь, но ты всё не шла! — и столько детской обиды в её словах, что я тянусь обнять сестрёнку. — А потом я вдруг здесь оказалась, только маленькой стала… И хорошо, что так, потому что будто стёрлась у меня из памяти война. Зато есть мама…
— А я… — Алёнка прижимается ко мне, не продолжая. Её историю я уже знаю, поэтому глажу её по голове и рассказываю обо всём случившемся.
Мой рассказ длится долго, ведь он самый длинный получается, через многое пройти пришлось, но это всё точно история. Ни в какое Тридевятое я не пойду, особенно без мамочки, буду сопротивляться до последнего, потому что здесь есть мама, а там злые, подлые, испуганные люди. Я туда не хочу, не желаю больше боли ни себе, ни сестрёнкам. Поэтому перетопчутся.
К середине моего рассказа плачут уже все, а Гришка обнимает меня, даря силы, отчего мне как-то спокойно обо всём говорить. Как будто не со мной всё случилось, а с какой-то другой девочкой. Но это же и хорошо, когда я так чувствую? Вот и заканчиваю я рассказ тем, как очнулась, как бежала, как меня Гришка нашёл…
— Любовь у вас, дети, истинная, — вздыхает мамочка. — Страданиями омытая, потому никто не посмеет разделить вас.
— Это потому, что мы обручились? — удивляюсь я.
— Это потому, что вы друг у друга есть, — объясняет она мне. — Значит, всё правильно. А теперь дети поедят да почивать улягутся, и покинет вас во сне страх, что принесли вы с собой. Всё помнить будете, но страдать уже нет.
— Мамочка ведунья, — удовлетворённо заявляет Алёнка. — Интересно, а ведь не была же?
— Этот дар раскрывается всегда неожиданно, — как-то мечтательно улыбается мама. — Как и у тебя, Алёнушка. Помнишь?
— Помню, — вздыхает сестрёнка. — Да только если бы не Гриша, не вынесла бы всего сестрёнкина душа. Ведь он у неё даже на расстоянии боль забирал…
Вот оно как, оказывается… Гриша ещё, выходит, мою боль забирал, отчего я быстрее восстанавливалась. Бедный мой, для него же это очень трудно было! Спаситель мой… Защитник… Любимый.
Условие
Я открываю глаза, некоторое время глядя в потолок. Так странно осознавать, что всё плохое закончилось, необычно просто. Не хочется думать совершенно ни о чём, потому что рядом со мной Гришка, а чуть поодаль в своей кровати спят младшие наши. Они в обнимку спят, тихо-тихо сопя. Когда нас всех не стало, у Катеньки и Алёнушки только они двое и были.
— С добрым утром, — на ушко говорит мне проснувшийся Гришка.
— С добрым утром, — отвечаю я ему, поворачиваясь, чтобы обнять.
Из-за приоткрытой двери доносятся вкусные запахи, знать, мамочка уже проснулась, а я лежу и ощущаю себя совершенно счастливой. Мамочка у нас ведунья настоящая, отчего не снилась мне ни война, ни Вожди, ни Тридевятое. Я очень сладко спала всю ночь, поэтому чувствую себя сейчас отдохнувшей и в безопасности. Как-то очень внезапно всё переменилось, но вот мне сейчас кажется это нормальным, даже обычным.
— Ви-и-и-и! — малышки наши проснулись, пока мы обнимались, и теперь обе лезут заниматься тем же с нами обоими.
Они необыкновенно быстро приняли Гришку, как будто всегда его знали, а я только радуюсь этому факту. В дверях — я только сейчас её замечаю — стоит мамочка и с улыбкой смотрит на наше копошение. Вставать, наверное, уже пора, потому что завтракать надо. Я потягиваюсь, ощущая себя необыкновенно свободно, а сестрёнки мои просто замирают, прижавшись ко мне.
— Давайте вставать, — командую я, и они слушаются.
Поднявшись и умывшись, мы садимся к столу, оценивая завтрак. А на завтрак у нас оладьи, в точности такие, как в партизанском отряде, и от этого мне хочется визжать от счастья. Просто невозможного счастья, на самом деле. Осознавать, что мы наконец-то вместе, — это волшебное, ни с чем не сравнимое ощущение, терять которое совсем не хочется.
— А что будет дальше, мамочка? — интересуюсь я.
— В школу пойдёте, — улыбается она мне. — Будете…
— Не пойду! — всё веселье с меня будто водой смывает. — В Тридевятом попу бьют и ещё по-всякому больно делают, а мне уже хватит!
— Не хочешь в Тридевятое, никто неволить не будет, — качает головой ставшая необычайно мудрой мамочка. — И здесь школа есть. С утра у нас соседушки появились, значит, и школа будет, как же без неё?
Соседи? Это интересно, надо будет познакомиться. Я себя чувствую необычно, но комфортно, поэтому нечего и раздумывать. Зачем задумываться, если комфортно? Вот мы сейчас поедим и знакомиться пойдём, чтобы общаться, да и детям играть веселее будет. Такое чувство, что наше появление какой-то процесс
