Последний лепесток Иводзимы - Arden
Я почувствовал, как меня трясет. Но руки продолжали делать свое дело: затвор назад, патрон в патронник, затвор вперед. Выстрел.
Мы превратили пляж в бойню. Но я знал — это только начало. Они не уйдут. Они принесли смерть с собой, и теперь мы будем пить её из одной чаши.
Мы потеряли счет дням. В подземельях время не течет — оно капает, как конденсат со стен. Медленно, сводя с ума.
Мы отступили глубже в чрево Сурибати. Американцы заняли пляж и аэродром. Теперь они методично, метр за метром, выжигали нас. Они не лезли в норы — они были умнее. Они просто заливали в вентиляционные шахты бензин или загоняли бульдозеры, заваливая выходы камнями, хороня нас заживо.
Жажда стала невыносимой.
Мой язык распух и прилип к нёбу. Он казался чужим куском войлока во рту. Фляга была пуста уже двое суток. Я видел, как Кенджи лижет влажный камень стены, скуля, как побитый щенок.
— Прекрати, — голос сержанта Ито прозвучал глухо, словно из бочки.
Мы сидели в узком боковом туннеле. Свет керосинки выхватывал из темноты изможденные лица. Сержант выглядел как демон из театра кабуки: лицо в саже, глаза красные, зубы оскалены.
— Я хочу пить, сержант... — прохрипел Кенджи. — Только глоток. Я слышу, как вода течет где-то там...
— Это кровь шумит у тебя в ушах, дурак, — Ито достал свою флягу. Она булькнула.
Мы все замерли. Звук воды был громче взрыва. Кенджи потянулся дрожащей рукой, но Ито ударил его по пальцам рукоятью меча.
— Это не для питья, — отрезал он. — Это для пулемета. Если ствол перегреется, мы все сдохнем. Выбирай, рядовой: умереть от жажды или от американского огнемета?
Кенджи заплакал. Без слез — организму нечем было плакать. Сухие рыдания сотрясали его тощее тело.
Ито посмотрел на него, и на мгновение маска демона треснула. Он отвинтил крышку фляги, набрал в рот немного воды и... плюнул в лицо Кенджи.
— Умойся, — рявкнул он. — Самурай должен встречать смерть чистым. А теперь соберись! Ты позоришь своих предков этим нытьем.
Это была жестокость, граничащая с милосердием. Вода на лице Кенджи привела его в чувства. Он слизнул капли с губ, глаза прояснились.
Внезапно сверху раздался звук. Тум. Тум. Тум.
Глухие, тяжелые удары. Земля над нами дрожала.
— Они наверху, — прошептал я, сжимая винтовку.
— «Шерман», — определил Ито. — Ищет вентиляцию.
Звук прекратился прямо над нашей головой. Послышалось шипение, похожее на звук открываемого гигантского крана. А затем в туннель пополз запах. Сладковатый, тяжелый запах бензина.
— Газы! — заорал Ито. — Назад! Вглубь!
Мы рванули по узкому коридору, спотыкаясь о ящики с патронами.
Сзади раздался хлопок.
Воздух мгновенно раскалился. Я обернулся на бегу и увидел, как огненная река, ревущая, живая, врывается в туннель, пожирая темноту. Огонь лизал стены, догоняя нас.
Это был не просто жар. Это было дыхание дракона. Кислород выгорел мгновенно, легкие обожгло.
Кенджи, бежавший замыкающим, споткнулся.
— Такеши-сан! — крикнул он.
Я остановился. Это была секунда, растянутая в вечность. Огонь был уже близко. Я видел ужас в глазах мальчишки. Если я вернусь, мы сгорим оба.
Рука Ито схватила меня за воротник и дернула вперед с нечеловеческой силой.
— Беги! — прорычал он. — Ему конец!
Мы нырнули за поворот и захлопнули тяжелую стальную дверь переборки.
С той стороны в металл ударило что-то мягкое. А потом раздался крик. Он длился всего пару секунд, но в нем было столько боли, сколько не вынести ни одному живому существу. Потом крик перешел в бульканье и стих.
Мы стояли в темноте, прижавшись спинами к раскаленной двери.
В тишине было слышно только наше сиплое дыхание.
— Минус один, — ровно сказал Ито. — У него не было шансов убить десятерых. Значит, Такеши, ты заберешь его долг себе. Теперь на тебе — девятнадцать.
Я сполз по стене на пол. Мои пальцы дрожали, пытаясь нащупать в кармане кисточку для каллиграфии — мой талисман. Но я нащупал только холодный металл гранаты.
Я больше не был художником. Огонь выжег во мне всё, кроме ненависти.
Ночь на Иводзиме никогда не была темной. Небо постоянно кровоточило осветительными ракетами. Они висели над островом, как бледные, мертвые солнца, заливая истерзанную землю призрачным зеленым светом. Тени плясали, обманывая зрение. Каждый камень казался каской морпеха, каждый куст — стволом пулемета.
— Мы не люди, — прошептал сержант Ито. Он обмазывал лицо грязью, смешанной с сажей. — Мы — духи этого острова. Они боятся нас, Такеши. Они слышат нас в каждом шорохе.
Нас осталось четверо. Ито, я и двое рядовых из соседнего взвода, имен которых я даже не спросил. Зачем? Мертвецам имена не нужны.
Наша цель — позиция минометов, которая не давала нам поднять головы весь день.
Мы выползли из норы, как крысы.
Воздух снаружи был другим. Здесь пахло не только серой и гниющими телами. Ветер приносил с американских позиций запахи, от которых кружилась голова: жареное мясо, табак и... кофе. Этот запах ударил меня сильнее, чем приклад. Он напомнил о доме, о кафе в Киото, о жизни, которую у меня украли.
Мы ползли по-пластунски, вжимаясь в теплый вулканический пепел. Мои локти были ободраны в кровь, но я не чувствовал боли. Только холодную рукоять штык-ножа в руке. Винтовку я оставил за спиной — в тесном окопе она только мешает.
Впереди показались брустверы из мешков с песком. Американцы спали или тихо переговаривались. Я слышал их смех. Грубый, гортанный смех сытых людей. Это разозлило меня. Эта злость была холодной и острой, как лезвие меча сержанта Ито.
Ито поднял руку. Вперед.
Мы скатились в траншею бесшумно, как тени.
Сержант оказался за спиной часового. Я увидел блеск стали — его син-гунто описал короткую дугу. Звук был похож на удар мясника по туше. Часовой осел, не издав ни звука. Фонтан темной крови брызнул на мешки с песком.
Хаос начался мгновенно.
Кто-то закричал: «Japs! In the hole!» (Япошки! В окопе!).
Я прыгнул в ближайшую стрелковую ячейку. Там сидел морпех. Он был без каски, со светлыми, почти белыми волосами. Он вскинул голову, и наши глаза встретились.
В них не было ненависти. В них был тот же животный ужас, что жил во мне последние дни. Он был моим ровесником. Может, даже моложе.
Он потянулся к пистолету. Я ударил его
