Эволюционер из трущоб. Том 18 ФИНАЛ - Антон Панарин
Их было около сотни. Стояли плечом к плечу, образуя непробиваемый строй в виде квадрата. В руках держали не ржавое железо, а добротные артефактные мечи. Клинки светились синим. Щиты тоже были артефактными. Массивные, стальные, покрытые рунами. На поверхности щитов виднелось клеймо. Звёзды и полосы, символ Американской Конфедерации.
Выходит, эти рыцари когда-то были американскими солдатами. Туз Крестов привёз бойцов с трофейным снаряжением? Что ж, посмотрим, насколько они хороши в бою.
* * *
Хабаровск. Военный госпиталь.
Барбоскин Тимофей Евстафьевич лежал на больничной койке, уставившись в потолок. Обе ноги загипсованы, подвешены на растяжках, торчат вверх под углом. Кустистые брови сдвинуты к переносице, лицо заросло чёрной бородой, которую, казалось, никогда и не брил в своей жизни. Массивные скулы, челюсти такие, что ими хоть железо грызи. Но лицо осунулось, глаза ввалились, под ними тёмные круги.
Дверь палаты скрипнула, и внутрь вошёл Егор Егорыч. Седой мужик лет шестидесяти, мощные мышцы бугрятся даже через военный мундир, несмотря на возраст, огонёк в глазах всё ещё не погас. В руках он держал корзинку с яблоками. Подошёл к кровати, поставил корзинку на тумбочку и улыбнулся:
— Ну что, богатырь? Как самочувствие?
Барбоскин дёрнулся, попытался приподняться, но загипсованные ноги не дали. Упал обратно на подушку и зарычал:
— Егорыч, скажи этим калекарям, чтобы выпустили меня отсюда, к чёртовой матери! Я нужен своим людям! Идёт война, а я тут валяюсь, как инвалид!
Егорыч тяжело вздохнул. Сел на край кровати, взял яблоко из корзинки, покрутил в руках. Посмотрел Барбоскину в глаза и тихо сказал:
— Тимофей, нет больше твоих. Никто не выжил.
Барбоскин застыл. Челюсти сжались так, что скулы заходили ходуном. Закусил губу до крови и прошипел сквозь зубы:
— Тогда я должен отомстить за них. Вытащи меня отсюда, Егорыч. Помоги мне добраться до…
— До кого? — перебил его Егорыч, наклонившись ближе. — Тим, подумай головой. Кому ты мстить собрался? Император мёртв. А Водопьянов, который и смыл твой отряд, теперь служит роду Архаровых. Хочешь убить абсолюта, который сражается на передовой против нежити? Не лучшее время для мести, не находишь?
Барбоскин заскрежетал зубами. Отвернулся к стене, сжал кулаки так, что костяшки побелели. Он замолчал на пару минут, тяжело дыша. Егорыч сидел и ждал, не торопя его. Давал шанс успокоиться. Наконец Барбоскин выдохнул, расслабил кулаки. Голос стал глухим и усталым:
— Мои люди… Они доверились мне. А я… я подвёл их.
Егорыч покачал головой, положил руку на плечо Барбоскину:
— Они шли на войну. А на войне гибнут. Это не твоя вина. Ты сделал всё, что мог. Остался жив, это уже победа.
Барбоскин фыркнул, но не возразил. Егорыч поднялся, похлопал его по плечу:
— Давай, не дури. Яблочек лучше пожуй и отдыхай. Как поправишься, выпишут. А то кому ты нужен на передовой в инвалидной коляске? Врагов колёсами давить будешь?
Барбоскин скривился, но уголки губ дрогнули, намекнув на улыбку. Егорыч довольно кивнул и направился к двери. Он взялся за ручку и обернулся:
— Кстати, медсестричка твоя молоденькая, Настя, кажется. От тебя вообще не отходит. Вот и сейчас стоит за дверью. Глазки влюблённые. Может, стоит обратить внимание на красавицу? В жизни, Тимофей Евстафьевич, есть не только война. Пора бы и о личном подумать.
Барбоскин покраснел и отвернулся:
— Езжай уже, советчик, блин.
Егорыч засмеялся и вышел из палаты, прикрыв дверь.
Барбоскин остался один. Уставившись в потолок, он размышлял о том, стоит ли мстить Водопьянову, и не породит ли это новый виток страданий и мести? Всё же Водопьянов отец девушки, которую любит его глава рода. Убить Водопьянова — и даже если Михаил Константинович не станет мстить за него, то Венера Игнатовна всяко может затаить злобу, а потом…
Действительно, кому мстить? Водопьянов выполнял приказ Императора. Император мёртв. Архаровы воюют против общего врага. Круг замкнулся. Месть бессмысленна. Да и кому станет легче от этой мести? Мертвецы воскреснут и вернутся к семьям? Вот уж вряд ли.
Дверь тихо скрипнула, и в палату вошла молоденькая медсестра Настя, лет двадцати пяти. Светлые волосы убраны под косынку, голубые глаза, озарённые нежной улыбкой. Она подошла к кровати и робко спросила:
— Тимофей Евстафьевич, как вы себя чувствуете? Нужно поменять повязки и проверить гипс.
Барбоскин посмотрел на неё и невольно смягчился:
— Да нормально, Настенька. Спасибо за заботу.
Настя принялась осматривать ноги, проверять растяжки. Работала аккуратно, нежно, стараясь не причинить боль. Барбоскин наблюдал за ней, чувствуя, как напряжение постепенно уходит, а в груди рождается что-то давно позабытое. В голове мелькнула мысль «Егорыч, старый хрен, наболтал всякого, а теперь я лежу как дурак и любуюсь Настенькой… А она и правда хороша…»
Настя закончила, выпрямилась и посмотрела на него. Щёки девушки порозовели, глаза блестят:
— Если что-то понадобится, зовите. Я буду рядом.
Барбоскин кивнул, голос стал мягче:
— Спасибо тебе, Настенька. Правда. Если бы не ты, тут было бы совсем невыносимо.
Настя смутилась и покраснела ещё больше. Она опустила взгляд, теребя край халата:
— Да что вы… Это моя работа…
— Нет, — перебил Барбоскин. — Ты делаешь больше, чем требует работа. И я это ценю.
Настя подняла глаза, улыбнулась искренне и тепло. Она кивнула, пошла к двери и замерла, не оборачиваясь:
— Выздоравливайте, Тимофей Евстафьевич. Как только встанете на ноги, обещайте, что мы с вами сходим куда-нибудь.
Услышав это, Барбоскин смутился и покраснел похлеще чем краснела Настенька. Сердце забилось с безумной скоростью, а ладони вспотели. Дрожащим голосом он с трудом выдавил из себя:
— Д-да. Обещаю. С радостью…
Закончить он не успел. Девушка выскочила за дверь и захлопнула её с такой силой, что Барбоскин вздрогнул и услышал из коридора приглушенное и тихое «ура». Улыбка расцвела на лице Барбоскина, да такая, что даже скулы свело. Он посмотрел на корзинку с яблоками, взял одно и откусил. Жевал медленно, задумчиво, пока в голове роились мысли.
Может, Егорыч прав? Стоит отпустить месть и жить дальше. Бороться за будущее, а не за прошлое. Бороться… за Настю. Барбоскин смутился от этих мыслей, усмехнулся и покачал головой:
— Совсем ты размяк, Тимофей Евстафьевич. — Подумав немного, он добавил. — А может, наконец-то повзрослел и решил создавать, а не разрушать?
Впервые за долгое время
