К. Медведевич - Ястреб халифа

Ознакомительная версия. Доступно 26 страниц из 168

Он целовал ей каждую косточку, каждую подушечку пальцев, каждую ложбинку и каждую выпуклость ее изгибающегося, ожидающего, зовущего тела. В ней рождалось и раскрывалось — до перехватывающего дыхание страха перед неведомым — что-то огромное и теплое, похожее на созревание плода в чреве, только это новое было больше нее и словно бы раскрывало крылья сквозь ее тело. Глаза жарко туманило, и в них теперь отражалось гораздо больше теней и предметов. Она ясно видела окутывающее их двоих золотое, кипящее жаром, зарево, — и благодарно таяла в этом мягком, пожирающем, сладко ранящем, словно бы раскаленным шилом дотрагивающемся до сердца огне.

Зарево света дышало, как живое, и она чувствовала, как оно опадает и вздымается с ударами его сердца — сердце стучало прямо у ее груди, часто, часто, часто, но не лихорадочной захлебывающейся болезненной дробью, а неутомимым, сильным, расталкивающим кровь прибоем.

— Еще один… поцелуй… такой… — благодарно шептала она, и он послушно приникал к ее губам, — а она выгибалась, почти теряя сознание от острого, как боль, желания.

У него было совсем легкое, невесомое, но очень сильное и горячее тело, и от его движений она замирала и расходилась ахающей судорогой внутри — и таяла снаружи, под его губами, пальцами, гладящими, скользящими, целующими, нажимающими на ее тайные, ей дотоле не знакомые, углубления, дарующие страшное, до всхлипа, наслаждение. К последней вздрагивающей сладкой муке они пришли одновременно — со стоном, вцепляясь друг в друга острыми ногтями. Он выгнул спину, глубоко вздохнул — и благодарно упал ей лицом к щеке, принялся ласково, как кот, тереться, приговаривая что-то на своем родном языке, мягко трогая ее губами, нежно, как пушистый мех, щекоча дыханием. И тут впервые она поняла, что в ее родном языке нет слов, чтобы ответить ему — потому что все, о чем говорил ашшари, все это было о другом, о других мужчинах и о других женщинах.

И тогда она сказала по-аураннски:

— Я хочу, чтобы ты всегда был со мной. Ты меня не покинешь? Никогда?

— Никогда, — ответил он. — Я всегда буду с тобой. Я люблю тебя — клянусь Единым.

И, сказав так, запечатал ей губы нежным, мягким, целую вечность не отпускающим поцелуем.

Она проснулась раньше него — и сначала не поняла, где находится. Серые рассветные сумерки расползались по комнате, в которой еще теплились огоньки умирающих, не до конца вытопленных ламп. Он крепко держал ее за талию — и не выпустил даже во сне, когда она попыталась выскользнуть у него из-под теплого бока. Пришлось извернуться и изо всех сил, до боли в позвоночнике, вытянуть руку — достала. Ухватившись за самый край, она потянула к себе ворох лазоревого шелка.

И нащупала туго свернутый в узкую трубочку фирман. Шелковый витой красный шнур казался маленькой ядовитой змеей, на конце его качалась круглая печать красного воска. С отвращением дотронувшись до страшной бумаги — тут она быстро оглянулась: не ровен час, проснется, и что еще подумает! — но нет, спал крепко, ровно, мягко дыша, — Айша снова попыталась вывернуться из стального объятия. Не тут-то было. И тогда, с улыбкой вздохнув, она снова потянула руку — и достала кончиком бумажного свитка до еле бьющегося в глиняной плошке огонька. Киртас занялась моментально. Через несколько мучительных мгновений неохотно загорелся шнур, долго сворачивался черной гадкой ворсистой веревкой — тут ее всю передернуло, потому что напомнило нечто виденное ее новым зрением, — и наконец горячей красной лужицей растеклась печать с оттиском имени Фахра.

От запаха горящей бумаги он все-таки проснулся: раскрыв глаза, привстал на локте и долго непонимающе смотрел на прогорающий тугой свиток. А потом сморгнул — и понял, что его правая рука все еще обнимает ее бок. И распахнул свои серые глазищи так широко, что она поняла — не верит. Не верит, что она здесь и рядом с ним.

И Айша расхохоталась, толкнула его в плечо и опрокинула на спину. И, навалившись на грудь, сурово сказала:

— Ну что, Непобедимый? Ну-ка, признавайся, какая осада была самой трудной и опасной в твоей жизни?

— Увы, Айша, ты такой город, что я еще долго буду плутать в тебе, теряя дорогу и путаясь среди ночных улиц, — улыбнулся он в ответ.

И эта улыбка почему-то была одновременно и счастливой, и печальной.

И тут они оба ахнули и подскочили: утро! Утро! Как она объяснит свое отсутствие во дворце? И как она вообще туда попадет — при ярком дневном свете, когда никому не составит труда разглядеть ее лицо и понять, что даже у совсем юного отрока не бывает таких гладких щек?

— Нет ничего проще, — успокаивающе кивал он ей, подавая, одну за другой, раскатившиеся по полу шпильки и помогая вдеться в непривычную одежду. — Я тебя проведу. Никто ничего не заметит — я же, как никак, гроссмейстер.

— Кто?.. — с любопытством переспросила она, крутя очередную тугую прядь и протыкая ее шпилькой.

— Гроссмейстер. Смотрящий, как говорят в Ауранне.

— Я еще никогда не пряталась под отводящими глаза чарами… — засмеялась она.

— …прокрадываясь в харим после тайного свидания с опальным командующим, — закончил Тарег.

И они счастливо расхохотались.

Баб-аз-Захаб,

начало лета 411 года аята

— …Фахр, я все вижу! Для кого и для чего здесь положены рейки? Для того, чтобы все учились через них перескакивать! И все перескакивают! И только ты гоняешь бедную Абьяд по кругу! У нее скоро закружится голова!

— Простите, му'аллим!..

Под общий хохот мальчик направил малорослую кобылку через песчаный круг — высоко поднимая колени, лошадка резво перебирала стройными ногами, переступая через разложенные палки.

— Во-от, другое дело…

Удовлетворенно заложив руки за спину, Тарик отвернулся от конной арены, на которой ученики Пажеского корпуса изо всех сил старались правильно держать спину в строевой рыси. Под аркой окружающего манеж павильона сидела и стояла толпа народу. Многие трудолюбиво что-то писали, согнувшись над низенькими столиками и высунув кончик языка между зубами, — в том числе и двое сопровождавших Тарика недорослей.

Гассан щурился на яркое утреннее солнце, игравшее на начищенных стременах. И беспокойно кусал кончик калама — тот уже размохнатился в мочалку. В тени арки было прохладнее, чем на припеке, но юноша уже украдкой почесывал за шеей: туговатый ворот рубашки натирал ему загривок.

Ковыряющий между зубов Самуха только хмыкал, поглядывая на ашшаритских дурней: это ж надо, лбам уже по семь-восемь лет, а они на лошади как на заборе сидят, тьфу, смотреть противно. Заметив, что наставник оторвался от созерцания позорных — на взгляд Самухи — усилий юного халифа, степняк быстро наморщил лоб и тщетно изобразил усилие мысли, уткнувшись обратно в ненавистную бумажку. Бумажка была исписана справа налево кривыми, загибающимися хвостами вниз строчками. Строчки состояли из разновеликих, неверной рукой выведенных букв. Грамота Самухе не давалась.

Ознакомительная версия. Доступно 26 страниц из 168