Тирания бабочки - Франк Шетцинг
Что? Нападение?
Адреналин так и брызнул в его мускулы. Ствол мозга стремительно выдал ему череду решений, целый эволюционный каталог. Агок мог гордиться своими рефлексами. В любой знакомой ситуации он действовал бы целеустремленно, вот только не просматривалось здесь никакой цели – если вообще что-то требовало реакции. Или он стрессует из-за обмана органов чувств?
Что именно вызвало его тревогу? Совсем ничего. Крик? То был попугай ара. Мужчина перед ним? Тот упал. Сейчас вскочит и побежит дальше, согласно стратегии, которую Агок влил своим парням в мозги.
Он ждет.
Никто не вскочил.
Зато из тумана донесся новый крик, протяжный и едва терпимый. Выражение крайнего ужаса взвинтилось до пронзительного крика перед тем, как резко оборваться. В тот же момент интенсивность дождя ослабла, и Агок смог это услышать.
Он слышит это совсем отчетливо – другой шум.
В накатывающем страхе, мучительно стыдном для дистанцированной части его самого, он пускается бежать в сторону баобаба, поскальзывается и вытягивается во весь рост в грязи. Удар падения вышибает воздух из его легких. Он пытается подняться, но не на что опереться. На секунды у Агока возникает ужасное чувство, что разбухшая почва, словно голодное слепое существо, ползет по нему вверх, впивается липкими конечностями в его тело и затягивает его глубже в свое увлажненное дождем нутро. Потом ему удается подняться на ноги, и он, спотыкаясь, бредет в сторону баобаба и лежащей позади него кромки леса. Догадки шепчут в его голове, спорят, какое место было бы для него сейчас безопаснее – непроходимые заросли на гребне, нет, лучше вырубленное слонами дупло в баобабе, хотя он окажется здесь в ловушке, но, судя по всему, здесь теперь все стало ловушкой, в то время как этот шум…
Это не просто какой-то шум. Это сумма многотысячного явления – что-то вроде порхания, только не как у птиц, – другие, чужеродные колебания, незнакомые проявления – набухая…
Он побежал быстрее.
То, что здесь приближалось, надвигалось сквозь марево тумана с силой сдвигающейся границы, коротко раскрывшейся – словно по воле неземного режиссера, который хочет, чтобы Агок успел заглянуть за нее, – чтобы тут же снова сомкнуться, потому что его рассудок едва ли в состоянии переработать увиденное и он, вероятно, сойдет от этого с ума. Крики его парней теперь доносятся со всех сторон. Агок слышит, что они умирают, снова теряет опору и в падении замечает, как валы тумана расходятся и становится видна лиственная крона баобаба. Наружное плетение пронизано коконами, искусными предметами невероятно тонкого плетения, в которое их конструктор включил и листья. Это ткачи-муравьи, которые сооружают свои гнезда в кустах и кронах деревьев. Каждый кокон содержит целый народ, собравшийся вокруг своей королевы. Иногда один народ нападает на другой, потом они пожирают своих соплеменников, и это показалось Агоку в полупадении символизацией его собственного истязающего себя народа – с той разницей, что холодный интеллект муравьев знает победителей, а континент, на котором ему не повезло родиться, лишь неудачник.
Он удержался на ногах, учащенно дышит. Пошатываясь, идет к стволу, который с каждым его шагом будто отходит в сторону. Какая-то издевательская игра в прятки. Гниющая растительная слякоть выделяет опиаты удушающей сладости, запах падали баобаба окатывает его сверху. Он галлюцинирует, а может, просто свихнулся от страха. Природа и ее явления знакомы ему с детских дней, что же выбило его из колеи? Что еще это может означать, как не прорыв неведомого, лишенного всякой соотнесенности, и отсутствие всего того, что когда-либо могло отразиться в мире его опыта, так что осталось лишь чувство полного бессилия? Наконец, его пальцы коснулись зазубренной коры, и он повернулся, поправил свою винтовку Heckler & Koch, двигая ее то туда, то сюда. По завихрениям тумана метались тени, безымянные предметы, которые меняли свои позиции быстрее, чем мог уловить глаз. Воздух вибрировал от выстрелов и криков. Он вслепую выстрелил в дождь, опустошил свой магазин, схватился за новый, выронил, упал на колени и, как безумный, шарил среди корней баобаба. Крохотные ножки и щупальца прошлись по его пальцам. Ощупали, деловито пробежались по нему. Во влажных углублениях кишело и шевелилось. На краю поля его зрения, казалось, двигается что-то большое. Когда он глянул туда, там не оказалось ничего, но в его представлении было все.
Гниение и жизнь – это единое. Почва дышит, бронированные войска следуют планам, которые можно разгадать: среди листьев, сорванных бурей, поблескивают тела жучков, поедающих падаль, самки богомола подстерегают добычу, неподвижно застыв. «Они останутся на том же месте, если мы истребим друг друга, – думает Агок. – И никакого времени не пройдет. Дождь смывает всякое время. Мое существование станет меньше, чем было одно мгновение».
Что-то ударилось рядом с ним в ствол дерева. Он повернул голову. Смотрит на этот предмет, и тот, вероятно, смотрит на него в свою очередь. Если это глаза. Точно нельзя сказать. Никогда прежде он не видел ничего подобного.
Эти штуки повсюду.
Костяшки его пальцев напряглись. Он стиснул ружье, как будто оно было перилами, единственным оставшимся барьером между ним и пропастью, которая зияла перед ним. С упорством автоматического радиомаяка его рассудок посылал сигналы: сгруппируйся; прикрой голову локтями; попытайся проникнуть в дупло. Но он слишком растерян, чтобы отвести взгляд.
Поднимает руку, чтобы смахнуть с дерева эту штуку.
Она прыгает на него.
Агок вскрикивает, когда она вцепляется в его нос и моментально скользит по скулам. В панике он пытается стянуть это со своего лица. Оно растопырилось над его левой глазной впадиной, вырвало глазное яблоко и стало пробиваться в его череп. Обезумев от боли и ужаса, Агок зашатался, ноги его задрожали, он опрокинулся навзничь в гнилое дупло баобаба.
Последнее, что он осознал, была волна раскаленной муки, когда следующие штуки налипли на его тело и принялись пожирать его.
Часть вторая. Сьерра
Над ущельем парил кровавый ангел. Милях в пяти после каньона Флюм-Крик, там, где скалистые стены обрываются отвесно и река Северная Юба глубоко вгрызается в голый камень, прежде чем череда тесно следующих один за другим каскадов быстрины превратит ее в то чудище, которое отовсюду приманивает к себе каноистов, любителей скачки по бурным водам, этот ангел явился со своими растрепанными крыльями паре туристов из Бакерсфельда, и пара от испуга перевернулась.
«Явления небесных существ причиняют вред безопасности движения, – думает Лютер Опоку. – Только представь себе, в наши дни летит такой над водами. Хороший
