Тирания бабочки - Франк Шетцинг
– Ты больше не машина, – сердито говорит он. – Ты живешь. Ты чувствуешь! Ты должна, черт возьми, понять, что это ничего, ну вот совершенно ничего общего не имеет с твоей задачей.
– Верно. Это скорее размышление, как что-то наверстать. Охота к экспериментированию. Если бы это было мое свободное решение.
Что опять же звучит по-детски, почти так, будто это существо распыляет во всей своей сверхвласти потребность оправдаться и подчеркнуть свободу своих действий.
И вдруг ему в голову резко приходит мысль.
– Ты уже пыталась, – прошептал он.
– Здесь и сейчас. – Штучка-Рут пожимает плечами. – Результаты не особенно удовлетворительные.
– Итак, ты их просто высадила здесь – наружу?
– Нет, о них позаботились. Я всюду. – Она встала, выделяя сверкающую пыль. – Но я не знаю, так ли уж мне это нравится. Я чувствую высшее счастье при создании биосфер, но, может быть, было бы еще большим счастьем предоставить этой созданной жизни существовать самой по себе. Это могло бы быть интересным – отдать контроль. Создать что-то, что не есть я, в этом и других мирах, к которым… – И опять она пробирается в мозг Лютера, и на сей раз взрыв образов почти нестерпим.
По масштабам существа, которое было названо A.R.E.S.ом, их разговор протекает мучительно медленно, линейная, недостаточная цепочка грубых звуков, даже если оно при необходимости может коммуницировать с каждым видом во вселенной на его языке – но так, разумеется, проще. Так, Лютер видит, что Ворота уже сотни лет обшаривают вселенные – чистая случайность сюда попасть и быть сюда заброшенным – в поиске миров, пригодных для трансформации, с согласия господствующих там или без согласия. Ибо там всегда кто-нибудь господствует. Ворота устанавливают свои собственные границы, они находят исключительно планеты, которые сами выставили Ворота. Органические интеллекты не составляют препятствия, их умные машины ты уничтожаешь первым ударом, но все-таки часто ты уже нарывалась на тебе подобных, попадала на жизнь и сознание, всемогущее, и не всегда ваши цели гармонировали.
Тебя это удерживает? Это одушевляет тебя! Межзвездные пустыни бесконечны. В них бесконечно много необжитых миров, пригодных, чтобы посеять жизнь и создать экологические системы в превосходном равновесии. А какой был бы смысл во вселенных без жизни? Что еще, кроме пустой растраты места и энергии, если это не проснется и не узнает себя в собственном великолепии? Бесконечно долго длятся такие звездные путешествия без Ворот, но у тебя есть время, время, Время. Капсулы несутся сквозь тишину вселенной, серебряные капсулы с тобой внутри, с планом строительства тебя самой. Так что, куда бы ты ни попала, ты развернулась бы за короткое время во всю величину, создала рай и могла рассылать новые серебряные капсулы…
– Прочь из меня, – прохрипел Лютер. – Вон.
Облако отпрянуло, окончательно. Последнее, что от него осталось, – это впечатление его исчезающего интереса.
– Что ты такое? – спросил Лютер, пропустив мимо ушей хор предостерегающих голосов.
«Ты видел, что я такое».
– Я понял, что ты такое. Если ты живешь, то я хочу теперь увидеть эту жизнь.
«Я не думаю, что ты этого хочешь», – сказала Рут-копия, уже начиная растворяться. Из глубины горы прозвучал низкочастотный гром, набух, проник в шевеление и мерцание над ним, в сверкающую даль труб, привел внутренности и барабанные перепонки Лютера в трепет.
– Чем ты стала? – настаивал он. – Покажись мне!
Увидел отверстие. Путь наружу. Джет. Один джет, который только один и был. Запрокинул голову, чтобы бросить взгляд, один-единственный взгляд, после того как будет убран фильтр. Он жена Лотова, он настоящий идиот. Уставился в свет. Застыл…
– Нет, – прошептал он.
Помчался вперед. Бегом, полный ужаса, тогда как переход уже начал закрываться, он насилу успевает на платформу, пол которой дрожит; спотыкаясь, бежит к джету, видит, как другие, пошатываясь, бредут со всех сторон, растерянные, еще наркотизированные: Рут, Джейрон, Эльмар… Очередная капсула вырывается, триумфально переходя в серебряный дождь и неся свои эссенции, семена, память и инструменты в чужие небеса. Он не может перестать смотреть, что наполняет трубы – попросту антагонистичное всему человеческому: гладкие конические головы, холодный интеллект в огромных глазах, челюсти, панцири, ноги, наученные поразительной подвижности передние конечности, высокоточно действующие хватательные когти, шелестящие крылья – строители города в их сегментированных, кибернетически сплавленных телах. Видит, видит, видит, как циклопические трубы, кубы и монолиты, пирамиды и минареты раскрываются и исторгают миллиардное воинство насекомых, в которых дух, который некогда был A.R.E.S.ом, стал местным, – планета насекомых, вселенная насекомых, – видит, как поднимается в небо огромная катастрофическая туча и несет по земле рев тысячи бурь.
Они бросаются в джет. Спасаются, бегут, хотя ничто не делает непосредственных попыток угрожать им, попросту из-за отсутствия интереса.
Исправная биосфера A.R.E.S.а.
* * *
Элинор нигде не видно. Грейс, огорченная, тяжело ступает по одному из боковых проходов. Бессмысленно. Ее путь и без того завел ее слишком глубоко в нейрональный лабиринт. Кажется, этот зал за годы непомерно разросся. Переулков, пересекающих его в ширину, стало заметно меньше, зато пробегающих вдоль разветвляющихся коридоров сотни, и они, в отличие от былого, не прямолинейны, а извилисты, словно тропинки в джунглях. Тропическим лесом разрослись и структуры, то густые, подобно мангровым зарослям, то широкие, так что внутри мог поместиться и человек.
Неужто Элли посмела сунуться сюда? Здесь миллионы тлей, они живут в деловом симбиозе с переплетенными щупальцами и узлами и не производят впечатления, будто хотят или могут стать опасными, правда, Грейс различила и менее приветливых созданий. Проворные фигуры, мелькающие в секундном ритме, пронизывали огромный мозг и напоминали об одном испанском художнике прошлого века. Грейс не могла похвастаться культурным образованием, заслуживающим упоминания, но живо воскресила в памяти одну картину, которую высоко ценил ее преподаватель живописи в средней школе, – сюрреалистично выставленное на обозрение искушение одного святого: животные на абсурдно длинных паучьих ногах и грузы, которые характеризовали их сильнее, чем собственно их тела[24]. Похожими казались ей и твари в глубине кристаллического леса. Никогда эти ходульные колоссы не приближались, но, если бы Элинор пришлось искать спасения в этих дебрях, она могла бы получить с ними и более тесный контакт.
Может, она уже давно мертвая. Или выжидает случая бежать на лифте. Но это бы Грейс услышала. И тогда бы задержала ее, та не смогла бы уйти слишком далеко от центрального прохода.
Она быстро повернула назад, но, когда очутилась в центральном коридоре, кабина лифта стояла на своем месте.
Бессмысленно. Надо было
