Тирания бабочки - Франк Шетцинг
– Я думаю, надо вернуться в электролет, – сказал он и повернулся. Еще раз и еще.
Его пальцы протирают уголки глаз. Здесь стоит только их электролет. Второго нет. И никогда не было. Почему он так уверен в этом? Вокруг него проклятая вонь. Лютер закрывает рукавом нос и рот, видит Эльмара, идущего к краю платформы, туда, где она граничит с цоколем одной из труб, а чуть дальше Джейрон, Рут и еще кто-то, Джейрон и Эльмар, рослый черный, смотрит в сторону, чтобы не увидеть себя самого…
– Лютер?
Поворачивается. Нет, там Рут. Он моргает, продолжает фильтровать воздух тканью своей рубашки. Феромоны потрошителей. Это было так похоже. Не так сильно в наркотическом действии, но он еще помнил, этому можно противодействовать, два идет после одного, три после двух, прошлое неуничтожимо и невозвратно, я есть сумма, не так просто меня обмануть. Приложите больше усилий, черт возьми! Тут был второй джет. Был вон там и оставил после себя пребывание там, и откуда я это знаю? Потому что…
– Лютер! Идем.
Потому что время не проходит. Оно не проходит. Оно не проявляет никакой динамики, равно как и длина, ширина и высота. Время – спросите у простого наркополицейского и у провинциального шерифа, они вам скажут, – это просто четвертая ось в системе координат, где вся жизнь превращается в скульптуру, нарастая, как сталагмит, добавляя к существованию слой за слоем, и ее окаменелость символически означает невозможность выбора, как бы тебе ни хотелось поверить, что он есть. Ничто не может задним числом разгладить некрасивые места. Но можно разглядывать скульптуру и пытаться ее все-таки полюбить. Потому что есть только она. Ее можно разглядывать, и знаешь, знаешь…
Еще одна лучистая капсула зависла над равниной. Вращается вокруг своей оси, инкапсулирует солнечный свет, купается в серебряных каплях, пока мир двигается прочь из-под нее…
Все его знание растекается, растекается как вода, которую он пытается удержать в ладонях. Его голова не может удержать знание. Рут стоит у подножия другой трубы, которая огораживает летное поле. В цоколе рядом с ней зияет отверстие в человеческий рост. Это было не отверстие. Или? Нет! Лютер начинает двигаться, он идет, ставит одну ногу перед другой, силится сосредоточиться и видит, как Рут входит туда. Что же она делает, черт возьми, ей же нельзя одной, без партнера, в незащищенное…
Все еще один глиссер. Ты знал, это была приманка. Галлюцинация. Чтобы мы приземлились и вышли.
– Рут?
Ее исчезновение мобилизует сомнамбулические рефлексы, его годами натренированный бесполезный репертуар. Теперь ясно, город отнюдь не мертвый. Их поймали на дешевый трюк, Рут дала себя провести. Шепот осыпающегося песка веет ему навстречу, когда Лютер вступает под овальный свод и видит, что она там стоит, посреди бесконтурности несотворенного пространства. Может быть, лишь иллюзия несотворенности, потому что на этом месте, у основания трубы, нет ни твердого угла, ни края, ибо структура уже здесь, и, когда он запрокидывает голову, сокрушительная, гремящая, толпящаяся даль, взаимное перетекание света и формы, мягкое перемещение чего-то живого. Лютер видит жителей города, слепой для их сути, потому что он не может узнать правду, как человек под водой не может видеть резко, однако стоит им только отнять от его глаз фильтр и принять его понимание, и тогда…
– Надо прочь отсюда. – Он хватает ее за руку. – Эй, Рут! Ты слышишь? Посмотри на меня. Это я. Посмотри на меня.
И потом…
Она устремляет на него свои бледно-голубые глаза.
– Я смотрю на тебя.
– Нам надо прочь отсюда, пока они не закрыли доступ.
И потом…
– Мы не закроем доступ.
– Что это значит?
И потом…
Она улыбается. С какой точностью можно изобразить человека, боже правый. Каждая ее морщинка, каждая ее веснушка расскажет о своей хозяйке.
– Закрою я доступ или нет, решится, как только я узнаю твои намерения.
Он цепенеет и цепенеет. Коварство удалось. И все-таки под ее запашной, в зеленую клетку, с растрепанными петлями под пуговицы, старой рубашкой лесоруба у нее, пожалуй, не кожа. Возможно, если бы он пришел к мысли потрогать, что там у нее. Ребенком в Сан-Франциско всякий раз, когда опускался туман, он видел мир размытым, и он действительно исчезал. Кто мог бы доказать, что мир продолжает существовать? Только когда входишь в эти клубы, в это белое ничто, вдруг проступают очертания, появляется доверие, которое выравнивает детали, и, когда подходишь еще ближе, все снова оказывается на своем месте – но было ли оно тут? Или мир всякий раз создает себя заново, как сделала только что эта женщина, всякий раз настолько, насколько необходимо, чтобы поддерживать иллюзию? То, что он видит, лишь поверхность, а вещество – будь то кожа, будь то материал – как волосы, рог или кожа…
– Ты не Рут, – шепчет он.
– Я думала, это избавит тебя от нерешительности. – Она – та штука, которая выглядела как Рут, – рассматривала его с интересом, а потом сказала: – Почему ты здесь?
– Где Рут?
– У нее все хорошо. Почему ты здесь, что привело тебя сюда, какие у тебя намерения… – Регистр, выражение, интонации – все как у Рут, но голос попадает в его голову, туда, где царит сакральная ясность.
Он слышит самого себя – точный рассказ, тем временем он сосредоточенно слушает – про Сьерру и Даунивиль, про мертвого ангела в сосне-лисохвосте и как она обследовала «мерседес» и нашла флешку. Он сообщает о погоне в глубине фермы и о ловушке, которую ему подстроили Хьюго и Джейрон, как это забросило его в параллельный мир, и о Грейс, которая гналась за ним, о старой печали и новой надежде, об Эльмаре, Пилар, Джейдене и встрече с потрошителями в порту Окленда. Рассказывает о ПВ-453, во всех подробностях. Сразу несколькими голосами, чтобы не терять времени, ибо его дистанцированное Я видит рассказчика застрявшим в сети гипноза и хочет вместе с ним как можно скорее покинуть это жуткое место, прочь от теней в блестящих трубках, от их снующих легионов. Нельзя, чтобы здесь оставалось хоть что-то от него, иначе он пропадет навсегда. Когда и
