Начерно - Е.Л. Зенгрим
– Всему счет ведется. С меня три шкуры спустят, если…
– Переходи к делу, – гремит Зеэв.
В пойманном мною свертке оказывается легкий металлический кубик. Без украшений, компактный, с крутящейся ручкой.
– Да-да… в случае упыриной угрозы надлежит повернуть рукоятку шарманки по часовой стрелке. И продолжать поворачивание, пока угроза не спадет.
Фыркнув, я малость дергаю рукоятку. Шарманка издает невнятный скулеж.
– Игрушка-то сломана. – Трясу кубик у уха. Внутри побрякивают детали.
– Не сломана, – бурчит Зеэв, пряча свою в карман.
– Шарманка на упырей рассчитана, – с чувством собственного достоинства поучает констебль. – Их слух чутче человеческого, вот почему мы и не слышим ничего. Зато на них-то эффект действенный оказывает.
– Время идет. – Зеэв разворачивается к арке и тянет меня за собой, больно схватив за плечо. У меня изо рта валится недокуренная папироса. – Вырубай.
– Пять секунд… – доносится из будки.
– Вырубай, сказал.
Арка трещит неисправным кабелем, выплюнув ворох синих искр. Зеэв с разбегу пересекает границу кварталов, ощерившуюся стержнями, а я тащусь за ним, еле поспевая за широкими шагами. За спиной вдруг хлопает – и снова трещит, теперь у самого моего затылка. Я кожей чую, как колюч воздух вокруг и как волосы на руках встали дыбом.
– Пса крев, – ругаюсь я, – еле успели.
– Но успели.
Красный квартал встречает могильной тишиной. Меж высокими угловатыми зданиями тянется пустынная улица. Все дома одинаковы – покосившиеся, с рытвинами на штукатурке, пялятся на мостовую битым стеклом. Окна чернеют пустотой, но осколки, прочно засевшие в щербатых рамах, горят зловещим багрянцем.
Ровный багряный свет исходит от уличных фонарей. Десятки их, если не сотня, караваном уходят вдаль и кажутся самым живым, что есть в Красном квартале. Фонари растут прямо из неметеной дороги и чуть не гнутся под тяжестью ламп – крупных, ярких, как большущие кроваво-красные ягоды.
– Теперь хотя бы ясно, почему квартал Красный. – Я моргаю, пытаясь привыкнуть к свету.
– Догадливый. – Зеэв отхлебывает из баклаги и ускоряет шаг. Не похоже, чтобы он чувствовал себя не в своей тарелке. Или, по крайней мере, отлично делает вид. Как бы то ни было, мне эта тарелка не по нраву вовсе.
Не тарелка, а упыриная миска.
– Найти бы товарища, который придумал эти фонарики, – я догоняю Зеэва; под башмаками хрустит сор, смешанный с кирпичной крошкой, – и пришить веки к бровям, чтобы не опускались. Ни черта не вижу в этом красном.
– Этот цвет упырей успокаивает, – буркает Зеэв.
– Да ну? – фыркаю я. – В Хаззской лиге говорят, голубой самый успокаивающий.
– Для человека, – поправляет каган. – А то упыри.
– Дай угадаю, – усмехаюсь, – намечается лекция по упыреведению?
Зеэв закуривает на ходу, туго набив дымлистом толстенькую трубку. Я стараюсь не отставать от него, ни в шаге, ни в курении.
Красный квартал терпеливо присматривает. Как мы вдыхаем дым в легкие, так и он втягивает нас в свои глубины. Засасывает в тишину и красную дымку. Манит наши огоньки – большой от трубки и маленький папиросный – в самое сердце одинаково безлюдных, багряно-пустых улочек.
– Лекция так лекция, – вдруг прерывает молчание Зеэв, трижды причмокнув длинный мундштук и подержав дым во рту. – Знаешь, что такое «прогуляться под фонарями»?
– Хочешь подловить Бруга? Не выйдет, дружище. – Мое папиросное колечко на выдохе тоже серовато-красное. – Я чуть сам не прогулялся, когда приехал. Насыщенная была ночка. – Опасаясь, что сболтнул лишнего, возвращаюсь к вопросу: – Казнь такая.
– А почему под фонарями?
– Бес его знает. – Взгляд цепляется за очередную красную лампу; я недоверчиво щурюсь. – Да нет, не может быть.
– Может. – Новым вдохом Зеэв заставляет трубку чадить, как печная труба. – Гремлины рациональны настолько, насколько это вообще возможно. Во всем, даже в приговорах. Поэтому высшая форма наказания должна и наказывать, и быть на пользу городу. Я говорю о тяжких преступлениях. Убийство, садизм, подрыв промышленности…
– Ну и?
– Когда в Красном квартале зажигаются фонари, констебли запирают осужденного здесь, за стенами. Оставляют «погулять», а сами ждут снаружи. Затем фонари гаснут, всего на каких-то полчаса. Ненадолго, но достаточно, чтобы упыри наелись. Шум, гам, крики. А когда фонари загораются опять – на улице никого.
– А если смертник выберется, его ждет великодушное прощение?
– Не слышал о таких прецедентах.
– Наговариваешь. Уверен, на деле упыри просто жутко гостеприимные. – Я тушу окурок о подошву. – Небось уволакивают смертников в подполье, чтоб резаться в карты и кости.
– В кости они могут, – бросает каган двусмысленно.
Улица открывается в запущенный дворик. Вросшие железные оградки, смятые урны, больные кусты, не знавшие ножниц садовника… Посередине – издохший от жажды фонтан. Воды в нем нет, только хлам и опавшие листья, с горкой набившие чашу. А в самом центре чаши, точно уродливая фонтанная скульптура, торчит остов детской коляски.
«Выворачивай карманы, Бружок, – науськивает куртка, – брось монетку на удачу!»
Ну нетушки. Вернуться в это место мне вряд ли захочется.
– Поторапливайся, – гудит Зеэв. – Нам сюда.
В хороводе кустов гниет безобразное полукруглое здание. Оно будто сошло со страниц страшной сказки для впечатлительных малявок. Настоящий дом-гомункул, которому кое-как нарастили обваленные балконы, дюжину коньков на крыше и даже безвкусную дощатую башенку, устало поникшую под гнетом лет.
– Театр «Мис-те…» – читаю вывеску над двойными дверями. Некоторые буквы предательски перевернулись, держась на одном честном слове. – «Мистерий». Надеюсь, там есть буфет.
– Будь серьезнее. – Зеэв отхлебывает стаута, прежде чем взяться за дверную ручку. – Внутри фонарей нет.
Двери протяжно скрипят, открываясь. Меня обдает затхлым дыханием здания.
* * *
Внутри театр ощущается так, словно ты спустился под землю. Кругом неописуемый бардак, и груды сломанной мебели, декораций, тряпья поднимаются выше окон. Какие окна не завалены, те заколочены, потому единственный здесь источник света – это огарки свечей, тут и там вросшие в фурнитуру.
Фойе похоже на свалку и пахнет соответствующе. Но даже там дышится легче, чем в длинной галерее, вход в которую отыскался не сразу – просто дыра в очередной горе скарба.
Мы стараемся продвигаться тихо, даже не говорим.
Без острых углов галерея, бесформенная от нагромождений всякого, напоминает кишку исполинской твари. По бокам, точно свищи, темнеют проходы в театральные помещения. Костюмерные ли, гримерки ли – проверять не буду. Не столько из спешки, сколько из-за странных звуков, исходящих изнутри.
Беспорядочное копошение. Неразборчивый шепот.
Или кряхтение.
Или отрывистый вой.
Или ритмичные скрипы, как от кресла-качалки.
Чем дальше по галерее, тем больше завалы. В одних местах мы протискиваемся меж пыльными шкафами, в иных – перелезаем через выпотрошенные пуфики, пока заросли вешалок цепляются за волосы. Для упырей мусорные баррикады не являются препятствием. Об этом говорят грязные
