Начерно - Е.Л. Зенгрим
Но потом Билхарт вдруг заходится в приступе смеха, схватившись за плотное пузо. По рядам белых братьев гуляют осторожные смешки.
– Ты заплатишь? Ты, етить? – побагровев шеей вновь, ржет Кибельпотт. – Да кто ты, мать твою, такой?
Я жду, когда Билхарт перестанет хохотать. И он перестает, смахнув наступившие слезы вторым батистовым платком.
– Я невнятно выразился? – спрашивает он опять, теперь угрожающе нависнув надо мной. – Кто ты, сука, такой?
– Тот, – я облизываю пересохшие губы, – кто знает, где твой брат.
Мгновение Билхарт сверлит меня взглядом. Неужели растерян?
– Поднять его, – вдруг лязгает он, изменившись в лице. – Потолкую с ним на улице. Збынек и Ульберт идут со мной, остальные остаются. А если эти рыпнутся, – сложив руки в замок, он обводит моих коллег по цеху мыском сапога, – убейте всех.
* * *
– Збынек, обыскать его, – лязгает в ночи.
Колени больно колет крупная галька цехового двора, когда белые братья сажают меня в позу приговоренного. Около нас ни души, только косой торец кирхи, наша отсыревшая казарма и Вилкин гараж невозмутимо пялятся на меня, точно равнодушные присяжные.
Невежливая рука Збынека шарит по моим карманам. Папиросы с розовым фильтром сыплются на землю, помятая пачка из-под папирос «Бехлист» сминается окончательно и летит следом. Зато Вилли вжимается в самый угол внутреннего кармана куртки и остается незамеченным.
– А это что за кандалы? – Збынек нащупывает Шенну, остервенело обвившуюся вокруг моей груди. – в облипку, сука…
«Отпусти», – мысленно прошу я, и Шенна, помедлив из упрямства, свободно соскальзывает с моего тела. Збынек вытягивает ее из-под куртки, как дохлую змею из норы, и в замешательстве протягивает Билхарту.
Я ощущаю, как Шенна внутренне напряжена, так и ждет команды «обними». Она уже готова пережать невежливое запястье одного, сломать багровую шею другому, броситься в лицо третьему… Но я молчу. И Шенна продолжает висеть в кулаке Збынека, как длинная и толстая, но самая обыкновенная, неживая цепь.
– Вот те на! – кривится Билхарт, не притронувшись к Цепи. – У них свинья ходит без привязи, етить, а человек на поводке! Этот цирк уродов самим своим существованием оскорбляет идею цехового братства.
– Что с ней делать, вашбродие? – спрашивает Збынек.
– В гузно себе засунь, етить! – рявкает на него Билхарт. – Держи, пока я не закончу. А если я не закончу, будешь держать, пока рука не посинеет, ясно тебе? Итак, – Билхарт делает глубокий вдох, и тон его становится холодно-железным, пусть и слегка чеканящим от нетерпения, – где мой брат?
Я не хочу отвечать. Дело пахнет жареным, а в мозгах роится столько вариантов развития событий, что голова идет кругом…
– В моей куртке, – решаюсь я. – в кармане подкладки.
Билхарт усмехается и кивает Збынеку. Он думает, что я блефую, тяну время… Ему кажется, он вступает в мою игру, играя по своим правилам, потому что он хозяин положения.
– Есть, вашбродие. – Збынек, передав Шенну Ульберту, опять шарит в моем кармане. Но на этот раз Вилли не удается улизнуть. – Что за… с братством шутить вздумал, сука?!
Мне достается такая увесистая оплеуха, что чуть не валит набок. Щека пылает пятью пальцами Збынека.
– Что там у него? – довольно хохочет Кибельпотт. – Дай сюда.
Выпятив крутую челюсть, Збынек вкладывает Вилли в ладонь старшего брата. Билхарт, поначалу ухмыльнувшись, вдруг пучит глаза. Ухмылка застывает у него на лице восковой маской из театра страшных сказок.
Я инстинктивно зажмуриваюсь, когда раздается сочный шлепок. Щека по-прежнему горит огнем, но новой боли не следует. А открыв глаза, вижу Збынека, беспомощно ворочающегося на земле. Он кряхтит и пытается подняться, держась ладонью за висок. Между пальцами у него кровит.
– Это так ты исполняешь мои приказы?! – вне себя орет Билхарт, размахивая знакомой дубинкой, точно дирижер палочкой. – Я же сказал, етить! Обыскать! Тебе слово это незнакомо? Может, тебе на роже его выжечь, чтобы навсегда запомнил?! Вон отсюда!
– Вашбродие, – кряхтит Збынек дальше, – я…
Ответом ему становится безжалостный пинок под ребра, и тот, перевернувшись на земле, с хрипом встает на ноги. Молчаливый Ульберт, сжимающий Шенну, провожает товарища взглядом. Кажется, его забавляет, как тот ковыляет к кирхе.
– О Двуединый, – пылко шепчет Билхарт себе под нос. Сложив ладони лодочкой, он словно баюкает сухой обрубок Вилли Кибельпотта, – это его кольцо. Это наше, етить, кольцо. Я-то свое снял, чтобы морды бить… Нет, хрень это собачья!
Билхарт вдруг подскакивает ко мне. Он невысок, под стать Вилли, но с легкостью приподнимает меня с колен, схватив за ворот куртки.
– Где мой брат?! – рычит мне в самое лицо. Оказавшись так близко, я чувствую аромат бергамотного одеколона, подпорченный тяжелым запахом пота. – Где остальное, етить?!
Я так и норовлю отвести взгляд прочь, сбежать от ищущих грязновато-ореховых глаз, но усилием воли держусь. Только смещаю взгляд ниже, на вздернутый нос-пуговку, будто бы винюсь в том, что произошло.
– Вилли убили, – отвечаю я. – в тот же день, как он сошел с маслорельса…
– Врешь! – Горящую щеку обдает брызгами слюны Билхарта, когда он гаркает на меня. – И кто же его убил, а? Кибельпотты так просто не дохнут!
– Калековцы, – тихо говорю я. – Мы выходили из «Усов бедного Генриха», чтобы помочиться. Пили пиво… «Светлое республиканское», и потом Вилли приспичило. Эти сволочи, парни Калеки, насиловали девку во дворе…
– Ну врешь же, врешь, етить! – не поддается Билхарт, растягивая куртку так, что перехватывает дыхание. – Мой брат первым делом явился бы ко мне, а не пошел квасить со встречным-поперечным!
– Он рассказывал про Мражек, про свинушей, – продираясь сквозь удушье, продолжаю я. – Как ты и Гелли…
– Молчать! – лязгает Билхарт уже не так уверенно. В его железном голосе будто завелись пятна ржавчины. – Этого не может быть!
– Калековцев было двое. Одному я расшиб голову, но второй шмальнул в меня маслом, – выдавливаю я слова. – Если не веришь, там, на животе… Задери куртку.
Кибельпотт резко, с какой-то судорожной яростью дергает край куртки. Взгляд его тускнеет, когда упирается в безобразный узел моего рубца, и даже стальная хватка, кажется, на миг ослабевает.
– Продолжай, – сквозь зубы цедит он.
– Второй напал на Вилли. Полоснул ножом, отрезал ему палец, повалил. Я ничего не мог поделать. – Я уже неостановим в потоке беззастенчивой лжи. – Лежал и помирал, пока калековец поливал Вилли из маслобоя.
Билхарт будто истратил всё свое топливо. Стал беззвучным и недвижным, как заглохший шагоход. Он смотрит на меня и одновременно куда-то сквозь, варясь в своих мыслях, веря мне и не веря сразу.
– Ваше благородие, – внезапно раздается бас Ульберта, – братья в тот день прочесывали Прибехровье. Там, где они спугнули
