Ты злой человек, очень злой человек, Сердитый – что сыч, надутый – что мяч, Но знаешь ли ты… Я готовлю побег. И он неизбежен, мой тихий палач.
Ты властен меня растерзать, раздавить, Всё тело моё обескровить до дна, Но власть, что замешена лишь на крови, Хрупка – как бывает хрупка тишина В минуту, когда в красноватом огне Ворочается раскалённая сталь.
И нехотя ты подступаешь ко мне И рвёшь тишину – как взрывают хрусталь.
…Неужто ещё остаются слова, Не вырванные из обмётанных губ, Тебе безразлично, что я чуть жива, Что даже под пыткой тебе я не лгу, Что хрип на губах превращается в соль, Что я выгибаюсь в натянутый лук, Что стала наркотиком жаркая боль, И слепо ищу я безжалостных рук…
Но ты прирождённый палач! Ты поэт — Бесстрастный как лёд, как небесная твердь, И ты разгадал мой беспомощный бред, И ты не отдашь мне блаженную смерть.
Ты всё увенчаешь счастливым концом, Где в пыточном ложе мерещится гроб, Где воздух вливается в горло свинцом, Где каплют секунды на выбритый лоб, Где, кажется, сдохнуть назначено мне Под тяжестью собственных выжженных век…
Не знаю, убьёшь ты меня или нет… Я выживу – если решусь на побег.[1]