Осколки миров - Кутрис
— Айсберг, не знаю.
Столь короткий ответ его явно не удовлетворил, и он, повысив голос, опять задал тот же вопрос.
— Не знаю! Не понимаю! Отвали! — выделяя голосом каждое слово, я рывком освободил свою руку и протиснулся вглубь каюты, собираясь надеть пальто и облачиться в белый спасательный жилет.
Пока одевался, заметил, что как будто пол немного наклонился. Хотя без привязки к горизонту сложно это определить. Но все же ощущения, скорее всего, меня не подводят. Да и корабль, кажется, всё ещё так и не тронулся с места после остановки.
Подхватив баул, вышел прочь и уверенно зашагал к трапу, что вёл, как помню, на нос корабля. Он, конечно, не шлюпочная палуба. Зато, по крайней мере, не буду заперт, как крыса в этой стальной коробке.
Вот только ожидания мои оказались напрасны: трап перегораживала массивная решётка, за которой стояли два стюарда, облачённых поверх своей формы в такие же жилеты, что и я.
Возле решётки истерически разорялась на английском какая-то женщина. Но ни её, ни десяток других пассажиров пропускать, похоже, не собирались.
Сплюнув на пол, я почти бегом бросился дальше по коридору в надежде найти не загороженный проход.
Свернув в неприметный закуток, присел на корточки и, открыв баул, принялся с остервенением выкладывать вещи.
На пол полетело исподнее вслед за льняным костюмом. Аккуратно достал трофейный японский кинжал со скошенным лезвием, больше похожий на короткую саблю с длинной рукояткой. Он мне достался в виде трофея, когда, подобравшись сзади, оглушил прикладом японского офицера. За этого взятого в плен японца я и получил чин подпоручика. Вслед за кинжалом извлёк небольшую шкатулку что хранила, как военные награды, так и немного драгоценностей. С самого дна выудил увесистый свёрток и, быстро размотав, проверил, снаряжён ли мой верный наган.
Револьвер отправился в правый накладной карман пальто, а содержимое шкатулки — во внутренний.
Быстро запихнув ненужные пока вещи назад, я побежал дальше по коридору. Чувство опасности, развившееся на войне, разрасталось вовсю. Если не удастся найти свободного прохода, то, угрожая оружием, можно попытаться принудить матросов открыть решётку, так как палуба стала наклоняться ещё заметней.
Возле одного из трапов часть пассажиров начали пропускать наверх, и, вполне ожидаемо, только женщин с детьми. И раз здесь выпускают хоть кого-то, то может, я смогу найти проход на верхние палубы. Пусть не наружу, но хотя бы в часть корабля, что отведена была под второй или первый класс.
Поднявшись по очередному трапу, я упёрся в закрытую деревянную дверь, обитую железом, на которой красовалась надпись Only 2 Class.
— Понятия не имею, что ты за «Онли». Но не иначе как проход во второй класс, — негромко произнёс я в тщетной попытке открыть дверь.
Остервенело подёргал за ручку, но, как и ожидалось, она оказалась надёжно запертой. В бессильной злости пнул пару раз дверь пяткой. Отошел на пару шагов и, ускорившись, правым плечом врезался в нещадно скрипнувшую дверь. Застонав от боли, врезался в неё ещё несколько раз.
Не обращая внимания на нарастающую с каждым ударом боль в плече, я за несколько минут с корнем выбил дверь. И практически в тот момент, как я ввалился в распахнутую створку, по лестнице за моей спиной поднялась семья из трёх человек.
Молодой светловолосый мужчина, почти юноша, нёс на руках напуганного мальчика лет четырёх, а в паре шагов за ним семенила женщина с испуганным лицом. В неверном свете электрических свечей ей можно было дать и тридцать, и пятьдесят лет.
— Magda det finns en passage här, — обернувшись к женщине, негромко произнёс юноша.
В бытность мою в Санкт-Петербурге у заезжих чухонцев слышал я похожую речь. Неужто это тоже подданные нашего помазанника Божьего? Впрочем, неважно. Сейчас главное выбраться на шлюпочную палубу.
Едва я проскочил через короткий тамбур, как столкнулся с низкорослым стюардом, который принялся на меня орать по-английски, тыча мне за спину рукой.
Не обращая внимания, коротко врезал кулаком ему в живот, отчего он согнулся дугой и свалился мне под ноги.
«Лучше разбираться с полицмейстером позже, но живым, нежели быть мёртвым, но законопослушным», — про себя подумал, переступая через стонущее тело.
Когда прошагал чуть вперёд, то оказался в коридоре, который, в отличие от палубы третьего класса, оказался драпирован деревом, да и пол устилал ковёр с плотным ворсом. По коридору промеж растерянных полуодетых пассажиров носились взволнованные стюарды и горничные, стуча в двери кают и возгласами призывали на выход.
Осмотревшись, я решил двигаться в ту же сторону, что и редкий поток людей.
Моё внимание привлёк детский крик: полуголый маленький мальчик не более чем пяти лет истошно звал: — Мама! Мама!
И только я собрался найти ближайшего стюарда, чтобы тот занялся им и хотя бы успокоил, как из толпы выскочила растрёпанная женщина и, перемежая поцелуи с оплеухами, подхватила его на руки.
Вывалившись наружу, я с удивлением услышал звуки живого оркестра, оживлённо играющего какую-то незнакомую приятную мелодию, которую заглушило шипение белоснежной ракеты, пущенной в небо.
Быстро осмотревшись, я обнаружил свою цель и, расталкивая менее расторопных пассажиров, быстрым шагом направился к шлюпкам, которые остервенело подготавливали к спуску матросы под крики офицеров.
В первую шлюпку с опаской начали садиться женщины в дорогих шубах, поверх которых инородным куском белели спасательные жилеты.
Один из офицеров ударом кулака в лицо оттолкнул пытавшегося протиснуться мужчину, одетого в дорогой штучный костюм. Практически сразу после этого он пропустил на шлюпку затравленно бросающую взгляд на кого-то в толпе, зарёванную женщину, прижимающую к груди небольшую сумочку. И, несмотря на то, что шлюпка была заполнена в лучшем случае наполовину, её принялись спускать на воду.
Взглянув поверх голов на остальные шлюпки, я обнаружил, что и на них мужчин не пускают.
Можно, конечно, пристрелить особо ретивых моряков и спастись. Вот только как потом жить подлецом. Хотя хмуро смотрящие на спускаемые шлюпки с рыдающими женщинами и плачущими детьми мужчины меня скорее самого сбросят в море.
Лихорадочно соображая, как бы спастись, не уронив чести, я побежал на правый борт в надежде, что там, возможно, удастся спастись.
Протискиваясь среди толпы, что двигалась мне навстречу, я сквозь зубы проклинал и этот треклятый пароход, и айсберг. А особенно дурацкую брошюрку, описывающую этот пароход с громким именем «Титаник» как непотопляемый.
К моменту, когда я пробился на правый борт, на палубе оставалось всего с пяток шлюпок. И сажали на них всех без разбора: среди соболиных шуб мелькали и рабочие робы. Но
