Начерно - Е.Л. Зенгрим

– Доброй ночи, вашродие. – От входа отлипает мужик. Он выглядит слишком прилично для Кишовника: чисто выбрит и одет в новенький сюртук. Но недостаток зубов, бандитская морда и палица у пояса сразу выдают, что он здесь не для красоты. – Как вам нравится наш сад?

– Он очарователен, дружище, – усмехаюсь я, прежде чем ответить, как учил Зеэв. – Вот только боярышник пахнет сорокопутами.

– Верно, пахнет, – кивает охранник. – Осталась формальность, вашродие: надобно вас обыскать.

– Валяй. – Послушно раскидываю руки.

Мужик обхлопывает меня спереди, от башмаков и до самого ворота рубахи, потом повторяет то же сзади.

– Куртку надобно снять.

Я выполняю приказ. Охранник роется в карманах: поочередно вынимает и сует обратно коробочку жмых-жижи, пустую пачку папирос, тяжелую мошну. Потом возвращает куртку.

– А это еще зачем? – насупливается он, дернув за Шенну на месте ремня. – Ею задушить можно, вашродие. А с оружием входа нету.

– Какое же это оружие? – Я в показном удивлении поднимаю брови. – Всего-то пояс. В Контровольске так каждый второй ходит! Неужто до вас не доходит западная мода? Могу снять, конечно… но как бы штаны не спали.

– Не положено, – отрезает мужик. – Но и без штанов входа нету.

– Надеюсь, мы сможем это уладить? Не хотелось бы уходить с толстым кошельком.

Его глаза масляно блестят.

– Придется внести пожертвование. – Мужик трет большим пальцем об указательный. – В фонд западной моды.

– Сколько?

– Крона.

Порывшись в мошне, кладу серебряную монету в его ладонь. И мгновение спустя, одарив охранника благодарной улыбкой, добавляю к ней горстку грошей. Мужик ссыпает медяки в карман, а крону проверяет на зуб.

– Добро пожаловать, вашродие. – С довольным видом он распахивает передо мной дверь. – Вашей щедрости в «Оплоте» всегда будут рады.

– Не сомневаюсь, дружище. – Подпоясавшись курткой, хлопаю его по плечу.

О да, пса крев. Нисколько не сомневаюсь.

* * *

Несмотря на поздний час, в «Оплоте миролюбия» людно. Посетители, все в дорогих нарядах и при вычурно оперенных шляпах, сгрудились за столами зеленого сукна. Яркий свет хрустальной люстры гуляет по золотой лепнине, искрится в каменьях колец и жемчугах ожерелий, лижет желтые окна в обрамлении штор цвета спелой сливы.

Стучат игральные кости, с сочным шуршанием мешаются карты. От игроков порой доносится сдержанная ругань, перемежаясь радостными возгласами и звоном бокалов. От стола к столу порхают хорошенькие девицы, а за их подносами тянется едва уловимый запах оливок и сыра. За питейной стойкой откупоривают бутылку вина из Эстура, что должно источать незабываемый пряный аромат. Но стоит мне приблизиться, как винный флер тут же тонет в букете десятка разных одеколонов и душистого кожного масла.

– Чего изволите, ваша милость? – спрашивает полный кельнер за стойкой. Заткнув бутылку пробкой, он вытирает пальцы о бордовый фартук. – Выпить или откушать?

– Выпить. – По-хозяйски кладу локоть на стойку. – Есть у тебя что-нибудь особенное?

– Хм, зависит от вкусов. – Кельнер бросает на меня оценивающий взгляд, как бы сомневаясь в моей платежеспособности. – Могу предложить вашей милости хоть предгорское пиво, хоть шран-рыдскую водку. Еще нынче охотно берут моровское сухое, но я бы советовал…

– Не, это всё не для меня, – отмахиваюсь. – А «Ведьмин поцелуй» сможешь смешать?

Кельнер меняется в лице, и на мгновение мне кажется, что каган ошибся. Что ни черта это не напиток для своих, и дядька за стойкой просто покрутит пальцем у виска. Но тот вдруг заговорщически подмигивает.

– Сделаем, ваша милость!

Сняв с полки пузырь самогона, он наполняет стакан на треть. Потом капает туда густого темного бальзама и размешивает ложечкой, пока самогон не алеет. А в конце, выудив откуда-то из-под стойки бутылку без подписи, доливает синей маслянистой жидкости. От нее несет чем-то вроде чернил.

– «Ведьмин поцелуй», ваша милость. – Кельнер пододвигает двуцветную смесь ко мне. – С вас…

Не дожидаясь конца фразы, кладу на стойку половину злотого. Пса крев, да за такие деньги можно всю мою комнату уставить бочонками неплохого пива.

– Смотрю, вы у нас не впервой, – спрятав золото под ладонью, понижает голос кельнер. В его глазах смятение: видно, память на лица редко его подводит.

– Я впервые, а вот мои кумы – те еще ходоки в ваше заведение, – отвечаю я, напялив образ республиканца.

– Понимаю-понимаю, ваша милость! У нас всегда рады гостям с Запада, – энергично кивает кельнер. – Стало быть, вы знаете, что у нас сложилась традиция пить «Ведьмин поцелуй» в другой комнате?

– А то, – ухмыляюсь я, подняв стакан со странным пойлом. – Веди, кум.

* * *

Кельнер доводит меня до двери в конце общей залы, где передает в руки мужика грозного вида. Тот подозрительно похож на охранника в саду, за исключением неопрятных усов, прячущих заячью губу.

– Кулак, проводи его милость внутрь, – кивает на меня кельнер. – А то у меня питье простаивает.

– Игрок, что ль? – хмыкает Кулак, когда кельнер откланивается. – Ровнехонько успел: как раз четвертого не хватает. Дуй за мной, вашродие.

Кулак отворяет дверь, а стоит мне протиснуться в узкий коридорчик, тут же запирает ее изнутри. В коридоре ничего, кроме ростового гардероба и комода поменьше.

– Правила знаешь? – бросает Кулак, распахивая створки одежного шкафа.

– А ты напомни, кум, – прошу я. И убедившись, что Кулак целиком поглощен копанием в гардеробе, опрокидываю стакан «Ведьминого поцелуя». Но не внутрь себя, а за стенку комода.

– Играть будете в сшибку. Карты наши, так что крапленых нету, – проговаривает он заученную инструкцию, не заметив моей махинации. – Что до величины ставки, то решаете по ходу. Вот. – Он протягивает мне что-то плоское и блестящее, вынутое из шкафа. – Это сейчас надеть надобно.

В руке у меня серебряная маска тонкой работы. С внутренней стороны гладкая, а с внешней – отлитая в форме звериной морды. У зверя витые рога, загнутые к широкому коровьему носу, а под мохнатыми бровями проделаны прорези для глаз. Маска напоминает зобра, только без бороды и злобного взгляда, да и лоб не такой мощный… М-да, в сечу на таком выйдешь – засмеют.

– Это еще зачем? – Напяливаю маску и, отставив стакан на комод, затягиваю сзади ремешок. Серебро приятно холодит кожу.

– Чтоб никто не мухлевал, – отвечает Кулак. – Внутри менталем проложено. Кто решит психикой чужие карты подглядеть, того удар хватит. Так что не чуди, вашродие.

– Ладно, дружище. Теперь можем начать?

– Звать-то тебя как? Надо ж представить господам.

Как назло, никаких идей. Достаточно один раз вспомнить о зобрах, чтобы голову заполнили воспоминания о таборянской жизни и Глушоте, вытесняя всю находчивость Бруга.

– Зобриуш, – не придумав ничего лучше, выпаливаю я. – Кум Тобарий Зобриуш.

– Из Республики, что ли? – Кулак собирается сплюнуть, но вовремя вспоминает, где находится. – Ну и дурацкие же