Начерно - Е.Л. Зенгрим
– Явился наконец-то, – разводит руками Табита, сидящая во главе стола. Перед ней – откупоренная бутылка любимого виски. Ну надо же, не пожалела вскрыть тайник по такому случаю. – Мы уж думали пойти и пнуть тебя.
На старомодной скатерти разложены скромные припасы – тот максимум, который цех Хрема мог себе позволить поздней осенью. Тарелка с копчеными миксинами, пиала с тремя мочеными яблочками да полбуханки ржаного хлеба – вот и весь праздничный ужин. Посередине стола возвышаются два кувшина-близнеца: один – с отвратным вином, которым впору наказывать, а не награждать, другой – с водой. Между ними, точно неподеленная шлюха, поместилась брюхатая чаша, чтобы на хаззский манер мешать вино с водой. Жители Хаззы, Аргалии, Эстура и даже фанатичной Моровы утверждают, что так раскрывается истинный, благородный вкус вин… Но и вина там иные: густые, приторно-сладкие и пахнущие не хуже парфюма. Хремовцы же разбавляли свои кислые помои только затем, чтобы пить без перекошенных лиц.
Из полумрака грузно, переваливаясь с копыта на копыто, вышагивает Хорха. Одетый в одни мешковатые шаровары, он держит перед пузом тазик. Тот, что обычно использовался для мытья грязной утвари.
– Хорха хред-ху Бруг дорхум глёг, – хрюкает он, усаживаясь на пустой бочонок. Свинушье наречие всегда казалось мне пустым набором кабаньих рыков и храпов… Но тут Хорха кивает рылом на таз, над которым вьется пряный пар.
– Хорха просит братца Бруга, того-этого, – скрипуче вставляет Строжка, оправляя воротник парадной голубой рубашки, – угоститься глёгом. Я, к слову, тудыть имбирю добавил… Уж не знаю, каково вам будет на вкус, но чай от него токмо полезнее.
Я сажусь на стул между Строжкой и Хорхой и чувствую себя неуютно. Быть может, на меня так давит ложь, из-за которой цех решил обнести собственный погреб, не подозревая, что обещанных монет они не получат? Или причина в безрассудности моей затеи? Не знаю. Но больше всего я хочу, чтобы этот странный «пир» поскорее кончился.
– Спасибо, Хорха. Ты настоящий дружище, – севшим голосом благодарю я. – Имбирь? Да, Бруг не против… Но я, пожалуй, сегодня больше по вину.
Потянувшись за чашей с разбавленным алкоголем, невольно поднимаю глаза. И осознаю, что зря уселся именно на этот стул, ведь теперь придется до конца нелепых посиделок смотреть на физиономии Вилки и Лиха.
– Ну, давай, пей на здоровье, – шипит Лих. Выражение его лица кислее бехровского вина, а голову наискось пересекает тугая марлевая повязка, теряясь в ячменных кудрях. – Только смотри не подавись, курва.
Зачерпывая вино стаканом, я бросаю на пацана взволнованный взгляд. Его губы приоткрыты в сардонической усмешке, веснушек на щеках почти не видно от румянца, а белки глаз исчертила красная паутина сосудов.
– Как твое ухо? – в знак примирения спрашиваю я.
– А как твоя совесть, а? – Язык плоховато его слушается. Сколько же ты вылакал, парень… – Надеюсь, дядька Бруг, – последние два слова он произносит с издевкой, – ты крепко по ночам спишь? Куртка не тяжела стала?
«На что это он намекает! – взбрыкивает та. – Научи сучонка манерам, Бружок!»
– Куртка-то тебе чем не угодила? – свожу брови.
– А ничем… Я типа просто так спросил, не парься. – Стиснув стакан глёга в дрожащих пальцах, Лих поднимается из-за стола. – Чес-сно говоря, хочу тост поднять…
– Перестань, – неожиданно шикает Вилка, потянув брата за рукав иссиня-черной сорочки. Кожаная жилетка девчонки выгодно подчеркивает точеную шею и тонкие, но сильные руки, обнаженные до плеч. Когда Вилка пытается усадить Лиха на место, упругие мышцы красиво крепнут под белой кожей плеч.
– Пф-ф-ф, а чего постыдного в невинном тосте? – огрызается парень.
– Ты выглядишь убого, – понижает голос Вилка, украдкой глянув на меня. – Не порти всем вечер!
Пса крев, а это уже погано. Даже трудно понять, что меня смущает больше: зубоскалящий по пьяни Лих или его сестра, решившая за меня вступиться. Да, у нас с ней мир, но когда мы успели стать друзьями? Мне мерещится, или она смотрела на меня виновато?
Нет, это всё проделки Шенны. Из-за нее я нахожу во всем тайные смыслы. Или просто схожу с ума?
«Ни в коем случае, Бружок», – воркует куртка.
– Пусть скажет свой тост, – хмурюсь я.
– Вот видишь, сестрица? Даже он не против, а ты меня затыкаешь… – злобно сузив глаза, выплевывает Лих. – Ну, нельзя не выпить за дядьку Бруга, всего такого из себя крутого мужика, гордость нашего цеха… Еще хочу выпить за его дружбу, но особенно – за его честность! – Он поднимает стакан в вытянутой руке. Зрачки его, замутненные и бешеные, чуть заметно дергаются. – Бехра!
Он осушает стакан залпом и плюхается обратно на стул.
– Бехра! – с пылом поддерживает Табита, хлебнув виски.
– Бехра… – Строжка озадаченно поднимает чашку с чем-то зеленым. Взгляд старика беспомощно цепляется за птичку, намалеванную на блюдце.
– Хорха, – согласно хрюкает свинуш, прежде чем опрокинуть в пасть объемистую рюмку. До моих ноздрей долетает силосный запах помбея.
Вилка с задумчивым видом делает глоток глёга – и быстро, как бы невзначай, зыркает на меня поверх кружки. Я делаю вид, что тоже отпиваю, а на деле лишь мочу усы и губы.
Потом Табита спрашивает меня про дело в Красном квартале. Я неохотно делюсь подробностями под удивленные вздохи Строжки, участливое хрюканье Хорхи и еле слышное шипение Лиха, что хлещет глёг наперегонки со временем. Иногда ощущаю на себе липкие взгляды Вилки, но стоит мне посмотреть на девчонку, та мигом прячется на дне кружки.
– Преинтересная выходит ситуация. – Строжка почесывает кончик крючковатого носа. – Мне-то по наивности думалось, что нет в Бехровии ничего более вечного, чем Перуун… А оно вона как… Самоубился. Уму непостижимо.
– Седина в бороду – бес в ребро, ага, – вставляет Табита. – Даже ты, Строжка, по сравнению с Перууном всё равно что мальчишка. А время никого не лечит.
– Извини уж, Таби, но не могу с тобой согласиться, – кротко улыбается старик. – Ведь старшие-то упыри более тонкой материей питаются, нежели примитивным страхом или болью. Покуда всё их естество создано, чтоб людскую психику направлять и растворять, их собственная психика не так, кхем, примитивна. Я бы сказал, она не токмо стабильна, как гремлиновы часы, но и пластична…
– Ближе к делу, – зевает Табита.
– Стал быть, вовсе не недуг волю Перууна подточил.
– О чем здесь спорить вообще? – фыркаю я. – Говорю же: Лирика купили.
– Да! Ясно же, как дважды два, – вдруг в нетерпении вставляет Вилка, – что одними упырями дело не обошлось! Убож… – Она запинается, на мгновение сжав губы. – Бруг вам говорит, что вопрос не в Лирике или Перууне, а в том, кто им снаружи помог.
