Начерно - Е.Л. Зенгрим
Да уж, гром-женщина. А уж косе ее, огненно-рыжей с редкими прядями седины, позавидовали бы и некоторые таборяне. Даже у старика Нира та не была ниже поясницы. У Ярмилы же, спускаясь толстой плетеной змеей по алому камзолу, коса доходит до середины бедра.
– Шваржаг, да? – Ярмила окидывает меня холодным взглядом серых глаз. – Хремовец, что ли?
– Ага, как-то так меня и называют, – фыркаю я, скрестив руки на куртке. – Но Бруг все-таки привычнее.
– Билхарт, где ты откопал этого шутника? – безразлично спрашивает Ярмила, постукивая косой по камзолу. На нем, прямо под рифленым, накрахмаленным до жути воротником рубашки, чернеет герб: четырехпалая лапа, насаженная на копье. – А где же Таби? Спустя столько лет она постеснялась посмотреть мне в глаза? Это после всего, что у нее было с моим братом?
Я решаю промолчать. Бес ее знает, что она имеет в виду…
– Ярмила – сестра бывшего мастера Якова, кум Шваржаг… – вставляет Билхарт, недобро усмехнувшись, но женщина вдруг порывистым движением отбрасывает косу, оборвав его на полуфразе.
– В нашем деле не бывает бывших, – перебивает она тоном, не терпящим возражений. – Мой брат умер где-то на Западе, только и всего. Единый цех развалился, только и всего. А когда это произошло, я забрала сотню самых боевых цеховичек и сколотила первый женский цех, чтобы его не загубила ни одна из этих ваших маниакальных мужских хотелок, которыми в том числе грешил мой брат. – Ярмила вздыхает, и вздох этот торжествующ. – Только и всего.
– Ого, – только и могу выдавить я, изогнув бровь. – Это так… вдохновляет.
– Неужели? – Она вновь отворачивается к сцене. – В том-то и разница. Меня вдохновляет лишь Дрид. И если бы все цеха служили богу войны, по нашему примеру, мы бы жили в лучшем месте, чем сейчас.
У-у-у, как всё запущено. Даже интересно, кто мог нанести Ярмиле такую сердечную рану, что она теперь ложится в постель со статуэткой Дрида. Пса крев, этот город прямо кишит фанатиками.
– И я никогда тебе этого не прощу, душа моя, – спешно вставляет Билхарт, тоже подходя к окну. Там, в полушаге от гигантской Ярмилы, он кажется не выше того карлика, что носился по кругу за ободранным шрюпом. – Какой черствой нужно быть, чтобы лишать Белое братство компании твоих боевых подруг? Увидеть их в битве – и умереть, так я это называю, етить. Я уж не говорю о тебе, душа мо…
– Пустое, Билхарт, – опять вздыхает Ярмила, на этот раз утомленно. – Лучше одари своим вниманием всех женщин в цех-ложе. Бехровия не вертится вокруг меня и моей сотни.
Билли, топоча, как разъяренный кабан, проходит мимо меня к выходу. Уже у самой шторы, подозвав меня жестом, он утирает багровое лицо чистейшим батистовым платочком.
– Дальше, кум Шваржаг, сам. – Его губы предательски дрожат, а желваки пульсируют под кожей, как маленькие сердца. – Надеюсь, ты, етить, сраный хремовец только по названию, справишься… – Обернувшись, он ошалело зыркает на меня поверх платка. – Не понял? Оставь меня! – И исчезает за шторой.
А пока я, пожимая плечами, направляюсь к последнему мастеру, еще слышу обрывки его слов:
– Ай да шельма… Сразу видно, Яшкина порода… Не подступиться, етить.
Теперь я мечтаю только о том, чтобы весь этот фестиваль поскорее кончился. Слишком много новых «приятелей» и впечатлений для одного дня, голова уже пухнет. А главное, всё происходящее настолько бессмысленно в сравнении с моей целью, что…
– Ой ли? Милок, ну-кось подь сюды, – кряхтит знакомо. – Дай-ка нагляжусь на тебя.
Да нет. Серьезно? Чертов злой рок, ты решил вконец надругаться над стариной Бругом? Так знай: это уже за гранью.
– Ты-то здесь каким боком, старая? – недоверчиво спрашиваю я старуху, угнездившуюся за вязанием в самом углу галереи.
Передо мной та самая бабка с Крайнего. Та, которая выглядит слишком изможденной, чтобы продолжать дышать. Ее голова, как и раньше, навсегда склонилась набок, скошенная какой-то старческой болезнью, но на сей раз на живых мощах ее тела нет лохмотьев. Вместо тряпок и бинтов она надела стертые деревянные башмаки, дырявые колготки и простенькое, всё в заплатах, серое платье. А на том месте, где когда-то под платьем была грудь, посверкивает серебряный кулончик: уродливый волк, схвативший челюстями не то мухомор, не то поганку. Не иначе как повелитель распада и обновления Шфельгин собственной персоной.
– А пошто бы и нет? – лукаво хихикает бабка, хвастаясь сохранившимися зубами, похожими на искривленные пни. – Коли леперов кличут, они всегда приходют. Пущай бы и на фештиваль… Авось кому бабушка Шпеневьега еще подсобит, с недугом каким посоветничает?
– Шпене-что? – переспрашиваю я, пока мозг отчаянно силится перевести ее слова со старухино-сумасшедшего на человеческий.
– Ой, милок, ужель глух стал? Шпеневьега! – натужно скрипит она сухой ивой, сложив вязание на коленях. – Но ты зови баб Шпеней. А ты Брух, слыхала-слыхала. Разве крикуна Биллема можно не услыхать?
– Ну, допустим, с тобой болтать занятнее, чем с ним, – тихо усмехаюсь я. – Как оно в Крайнем?
– Да помаленьку, – бойко отвечает она, облизнув зубы-пеньки. – Одни умирают, другие начинают умирать… Ты-то свои дела сладил, милок?
– Сладил, старая. И на болота я больше ни ногой, можешь радоваться.
– Тьфу ты, – ворчит Шпеневьега от моей несообразительности. – Не про топи я. Чует бабушка сумятицу в тебе, и не вздумай отнекиваться. – Она грозит мне крючковатым пальцем. – Токмо нашел ли ты шредство, как сумятицу энту побороть, а?
– Как тебе сказать… – морщусь я.
Мне становится немного не по себе оттого, что Шпеня может о чем-то догадываться. Впрочем, чувствует она что-то на самом деле или выдумывает по-стариковски – не всё ли равно? Ничего страшного не может произойти, когда твой собеседник – немощная старуха. Главное, чтоб не одержимая.
– Чай, боисся меня? – щурится Шпеневьега. – Лишнее энто. Скольких пред смертью слухала, а ничьей тайны не выдала.
– Твоя взяла, пса крев, – сдаюсь я. – Сумятица эта твоя – подлая сволочь. Всякий раз, стоит мне подумать, что близок к концу своей охо… своих поисков, жизнь щелкает меня по носу. – Я прислоняюсь к стене возле бабкиного кресла; в ноздри ударяет ядреная смесь запахов непросохшего белья, торфа и, кажется, ладана. – Вся ваша Бехровия, весь этот чертов город будто специально вставляют мне палки в колеса. Все подряд напрашиваются в знакомцы, путают мысли и мажут воспоминания. Оказии, одна дерьмовее другой, сваливаются на голову так часто, будто только
