Господин следователь 14 - Евгений Васильевич Шалашов
— Маша, а теперь послушай меня, — начал я едва ли не по отечески. — Я уже понял, что Полину родители не любили. За отца пока не скажу — но мать, это точно. Комната барышни напоминает комнату в гостинице — все хорошо, но все грустно и безлико. Полине шестнадцать лет, она в куклы еще недавно играла. Не вижу ни кукол, не игрушек. Скажи — у нее ничего этого не было? Даже у девок крестьянских куклы есть — неказистые, из тряпок, но все-таки есть. А здесь барышня, у которой отец генерал. Как же так?
Мария, потупив глаза, сказала:
— Была одна кукла, гувернантка старая подарила, она ее с собой забрала.
М-да, так и хочется сказать что-то нехорошее про родителей. Но я в это дело не лезу. Чувства пока оставляем в стороне.
— Ага, — кивнул я. — Скажи, а ты сама родом откуда?
— Тутошняя я, питерская, — чуть ли не с гордостью ответила девушка. — Отец у меня дворником служит в доме Свешниковых на Княжевской, мать в кухарках.
— И ребенок при них?
Горничную словно током ударило. Маша откинулась назад и прошептала:
— Барин, не губите!
Елки-палки, а ведь не думал, что угадал. Мелькнула мысль, решил — дай-ка спрошу. Ответит — мол, нет у меня ребенка, пожму плечами, извинюсь.
— Не бойся, твой ребенок — это твое дело, исчезновения Полины не касается. Я-то немножечко о другом. Понимаю, ты девушка добрая, Полину тебе жалко стало, вот ты ей и решила помочь. С одной стороны похвально, а с другой? Понятно, родители у тебя не шикуют, тебе еще ребенка на ноги поднимать. Мальчик или девочка? Сколько годиков?
— Мальчик у меня. Четыре года уже, — с нежностью ответила Маша. Потом насторожилась: — А как вы узнали?
Как я узнал? Хороший вопрос. Показалось, что в горничной есть что-то от Фроськи — моей молодой кухарки, оставшейся в Череповце. Не знаю, что именно, но, нежность какая-то, а еще — постоянная озабоченность в глазах. Так бывает, если мама воспитывает ребенка одна, и очень его любит.
— Ты на сколько лет своей барышни старше? Года на четыре?
— На восемь.
Да? А я-то думал, что горничная помоложе. Но двадцать ли, двадцать четыре, разница небольшая.
— Я не узнал, догадался. Жалко тебе девчонку стало. Недолюбленная она, не целованная. А так, как ты ее пожалела, может пожалеть только женщина, у которой свои детки есть. Я прав?
— Конечно. Полинку никто не поцелует, не обнимет. Как же так можно с родным дитем? Я тут четыре года служу, ни разу не слышала, чтобы хоть слово доброе ей сказали. Жалко.
— Тут я ничего говорить не стану, ты кругом права. Но, Машенька, любовь, нежность — это потом. Сейчас я переживаю о другом. Жива ли Полина? Здорова? Ты знаешь, куда она девалась?
— Не знаю, ей богу.
— Или знаешь, но не желаешь сказать? Вот, только не ври, очень тебя прошу. Я сразу пойму — правду мне говорят или нет. Сама посуди — барышня, шестнадцать лет. Денег у нее нет, друзей и знакомых тоже. Догадываешься, куда она может попасть?
— Так ведь знаю, не совсем дура, — усмехнулась Мария.— Я же, как в тяжесть вошла — поматросил со мной Яшка, да и бросил, тоже думала — а не избавиться ли от ребеночка, да не пойти ли в веселый дом? И добрые люди были, говорили — давай, девка, мы тебе поможем. К доктору сводим, а потом будешь ты сыта целыми днями, а каждый день столько зарабатывать станешь, что и за месяц столько не заработаешь.
— Сколько у тебя жалованье?
— Семь рублей в месяц.
М-да… Сколько там моя «подружка» Стефи берет? Кажется, пять рублей? Но Степанида — она девка крутая. Обычная такса — два рубля.
— Родители поддержали?
— Сначала надрали меня, как Сидорову козу — вдвоем лупили. Подол задрали, да по голой жопе, как в детстве. Я потом неделю сесть не могла. Сказали — нагуляла дура, в подоле принесла — с этим живи, а ребенка травить не смей. Поможем тебе, чем сможем, а там уж как бог даст. Вместе будем, с голода не помрем.
Повезло Марии с родителями. Выпороли — это плохо, тем более, что девка была беременной, но тут уж свои методы. Не судья я им.
— Не сердишься на родителей?
— Нет, а чего на них сердиться-то? Надрали, так и за дело. Знаю, что любят они меня. Надрали, потом пожалели. Батька — так тот ревел, до чего ему меня жалко-то было, а мамка лампадным маслом задницу мазала. Я уж их потом сама жалеть стала — мол, не убивайтесь вы так, сама дура, что Яшке поверила. И в Мишке моем души не чают. Они же его на себя записали — вдруг да найдется хороший человек, замуж меня решит взять — чтобы жизнь ему не портить. А Мишка меня сестрой считает.
Родители у Маши хорошие, все сделали так, как посчитали правильным для дочери. Но так ли это хорошо, если сын считает собственную мать своей сестрой? И мужу — дай-то бог Машке свое счастье обрести, лучше правду открыть. Потом оно все равно вскроется, будет хуже.
— Боишься, что тебя выгонят? — поинтересовался я.
— Так все равно выгонят. Барыня… мадам, то есть, приказала мне замену себе найти. А где ж я ее найду? Может, поискала, так и нашла бы, так меня только по воскресеньям отпускают, да и то, всего на полдня. И жалованье не заплатит.
— Ежели что — в мировой суд можешь подать. Долгов на тебе никаких нет — это она пугает. Заявишь, что тебе семь рублей должны. И меня в свидетели позовешь — я тебе свою карточку оставлю.
— А какой же вы свидетель? — удивилась горничная.
— Твоя барыня при мне говорила, что не выплатит твое жалованье. Стало быть — она при свидетеле признала, что за ней имеется долг. Тут все просто.
— Жалованье-то еще ладно — жалко, конечно, целых семь рублей! Я-то Мишке хотела штаны новые справить, да еще рубашонки пообносились. Растет ведь, не по дням, а по часа. Но как-нибудь да перебедую. Хуже, что рекомендацию не дадут, а то
