Битва за битвой - Илья Городчиков
— Жив, — прохрипел я. — Жив.
Он помог мне подняться, и я, шатаясь, подошёл к борту. Море вокруг было усеяно обломками, шлюпками, телами. Фрегат, в который мы врезались, медленно погружался, его мачты торчали из воды, как кресты на кладбище. Корвет, подбитый нашими пушками, дрейфовал в стороне, охваченный пламенем. Остальные три корабля — фрегат, корвет и бриг — отходили к югу, уводя раненых, спасая то, что можно спасти.
— Уходят, — сказал Финн, и в голосе его было удивление. — Они уходят!
Я смотрел на удаляющиеся вымпелы, на дым, стелющийся над водой, на обломки, которые волны несли к берегу, и не верил своим глазам. Мы сделали это. Два парохода, двадцать две пушки, сто семьдесят человек. Мы остановили их. Мы заставили их отступить.
— «Прогресс»? — спросил я.
— Держится. Борт пробит, одна труба снесена, но идёт.
— Потери?
— На «Пионере» — двадцать три убитых, сорок один раненый. На «Прогрессе» — пятнадцать убитых, тридцать раненых.
Я закрыл глаза. Сто семь человек из ста семидесяти. Почти две трети. Но мы сделали это. Мы остановили их.
— Домой, — сказал я. — Полный ход.
«Пионер», покачиваясь на волнах, развернулся и медленно пошёл к берегу. Я стоял на мостике, глядя, как горизонт темнеет, как солнце, клонящееся к закату, окрашивает воду в багровые тона, и думал о том, что сегодня мы выиграли битву. Но война не кончилась. Американцы отступили.
Когда я открыл глаза, «Пионер» входил в гавань. На пирсе стояли люди, и я видел среди них Лукова, опирающегося на костыль, и Елену, прижимающую к груди Александра, и Рогова с перевязанной головой, и Обручева, который, не веря своим глазам, смотрел на наши израненные корабли.
— Входим, — сказал Финн.
— Входим, — ответил я.
«Пионер» ткнулся в причал, и я, спустившись по трапу, шагнул на берег. Земля качнулась под ногами, и я, потеряв равновесие, упал бы, если бы Луков не подхватил меня.
— Жив, — сказал он, и в глазах его, старых, усталых, стояли слёзы. — Жив, дурак.
— Жив, — ответил я. — И они ушли.
— Знаю, — сказал он. — Мы видели дым. Видели, как они повернули. Ты сделал это.
Глава 12
Месяц, прошедший после морского боя, стал самым долгим испытанием для города. Американцы отошли, перегруппировались и сомкнули кольцо осады. Всё же не дураки они, и война эта во многом решает судьбу будущей гегемонии «Нового Света». Проиграй они маленькой русской колонии — и что тогда? Держава против малого региона чисто математически должна выигрывать, а пока что мы активно демонстрировали зубы.
Их лагеря растянулись по восточным холмам, от предгорий до самого берега, перекрыв все дороги, ведущие к Русской Гавани. Дозоры стояли на каждом перевале, на каждой тропе, и даже рыбаки, пытавшиеся выйти в море, натыкались на патрульные шлюпки, рыскавшие вдоль побережья.
Но они не штурмовали. Осадные пушки, которые они с таким трудом протащили через горы, были развёрнуты на позициях, но молчали. Я стоял на восточной стене каждое утро, глядя в подзорную трубу на чёрные жерла, смотрящие на город, и каждый раз видел одно и то же: расчёты у орудий, копошащиеся фигурки, дымки над кострами. Они ждали. Боялись.
Их авангард был уничтожен в поле. Их флот разбит у входа в гавань. Их лагерь горел после нашей вылазки. Они знали, что русские не сдаются, что каждый штурм будет стоить крови, и не решались на новый приступ, не имея уверенности в победе. Но они держали нас в кольце, перекрыв подвоз продовольствия, пороха, надежды.
В городе кончалось всё. Марков, сменивший привычную выдержку на угрюмое молчание, докладывал каждое утро: запасы муки на исходе, соль на исходе, лекарства кончились совсем, и он варит коренья, собирает травы, выцарапывает жизнь у смерти, которая бродит по улицам в обличье голода и цинги. Обручев, осунувшийся до прозрачности, перестал бриться, ходил в чёрной от угольной пыли робе и отвечал на вопросы односложно: «Держимся. Ещё держимся». Его верфь опустела — людей не хватало даже на ремонт повреждённых пароходов.
«Пионер» и «Прогресс» стояли у причала, залатанные, с пробитыми бортами, с заклёпками, которые Обручев ставил сам, не доверяя никому. Их трубы не дымили — уголь экономили для кузниц и печей, где пекли хлеб пополам с жёлудями и лебедой. Люди ели эту горькую, твёрдую, как камень, лепёшку, запивали кипятком и шли на стены. Стоять. Ждать.
Американцы не атаковали, но и не уходили. Каждый день их патрули подходили к восточным воротам, палили из ружей по часовым, и наши стрелки отвечали тем же. Рогов, командовавший обороной стен, ввёл жёсткий режим: две трети гарнизона на позициях, треть — в резерве. Люди спали у орудий, у бойниц, в промёрзших насквозь казематах, закутавшись в шинели, прижимаясь друг к другу, чтобы согреться.
Зима пришла рано. В ноябре ударили морозы, каких не помнили даже старожилы, и ветер с океана нёс не привычную сырость, а сухой, обжигающий холод, от которого трескалась кожа, лопались стволы ружей, замерзала вода в колодцах. Мы жгли всё, что горело: мебель, доски, книги, заборы. В домах было пусто и холодно, и дети, притихшие, переставшие играть, сидели в углах, накрывшись тулупами, и смотрели на матерей большими, недетскими глазами.
На восемнадцатый день осады Луков пришёл ко мне в кабинет, опираясь на костыль, но уже без палки. Рана его затянулась, и старый штабс-капитан, вопреки всем прогнозам Маркова, шёл на поправку. Он сидел в углу, курил свою вечную трубку, выпуская клубы дыма к потолку, и молчал. Я знал этот его взгляд — взгляд человека, который что-то обдумал, взвесил и готов высказать, но ждёт подходящего момента.
— Говори, — сказал я, не поднимая головы от карты.
— Надо что-то делать, — сказал он глухо. — Люди устали. Не от войны — от неизвестности. Американцы не стреляют, не идут на приступ, но и не уходят. Каждый день ждём, когда рванёт. Это хуже, чем бой.
— Знаю.
— Твои листовки помогли в начале. Теперь — нет. Люди видят, что запасы тают, что помощи нет, что мы одни. Если так пойдёт дальше, они сломаются.
Я поднял голову. Луков
