И ад следовал за ним. 1914 - Ник Савельев
– Да. Благодарю, Николай Николаевич. Когда разрешите убыть в Санкт-Петербург?
– Не благодарите, – Духонин сел, побарабанил пальцами по столу, взглянул исподлобья на Ивлева. – В Санкт-Петербург поедем вместе. Готовьтесь как следует, Александру Александровичу потребуются очень весомые аргументы и детальнейший план. Пока всё.
Ивлев вскочил со стула, встал по стойке смирно.
– Разрешите идти?
– Идите.
– Слушаюсь, – Ивлев повернулся, вышел. Дверь за ним закрылась бесшумно.
Духонин долго смотрел на закрытую дверь, на портрет Государя, на пыль, что кружилась в солнечном луче. Взял лист бумаги, обмакнул перо в чернильницу. Вывел: «Командующему войсками Киевского военного округа генерал-адъютанту…». Остановился, откинулся в кресле и закрыл глаза.
Глава 2. Санта-Фе, Аргентина, март 1914 года
Поезд из Буэнос-Айреса подходил к перрону медленно, словно нехотя. Январская жара спала, оставив после себя ровное, приятное тепло – градусов двадцать пять, не больше. Сквозь открытые окна вагона легкий ветерок доносил запахи сухой степи, сена и дальних пожаров.
Пассажиры покидали вагон не спеша. Никто никуда не торопился. В Санта-Фе время текло иначе, чем в Буэнос-Айресе, и уж тем более, чем в Киеве.
Человек в светлом льняном костюме появился в дверях вагона одним из последних. Он придержал шляпу рукой, окинул перрон спокойным взглядом, спустился на платформу. В руках у него был саквояж из коричневой кожи, потёртый по углам, но добротный. Шёл он легко, уверенно, словно бывал здесь прежде. Загар, появившийся после океанского перехода, делал его лицо смуглым. Его русые волосы выгорели на солнце и стали соломенно белыми. Глаза – светло-серые, живые – выдавали северную породу, но кто в Санта-Фе станет вглядываться в глаза прохожего? Да и местных немцев здесь было в избытке.
На привокзальной площади дремали извозчики. Он выбрал самого пожилого, назвал улицу, где стояла церковь Санта-Роса-де-Лима. Колеса заскрипели по брусчатке. Лошадь не спеша шла шагом, не обращая внимания на вожжи. Город открывался неторопливо. Одноэтажные дома с плоскими крышами, апельсиновые деревья во дворах, вывески на испанском, раскрашенные ярко, как игрушки. На углу мальчишка торговал медиалунас, свежей выпечкой, присыпанной сахаром. Запах дрожжей и масла смешивался с запахом цветущего жасмина.
Церковь нашлась сразу. Это было невысокое здание в колониальном стиле, выбеленное известкой, с двумя колокольнями по бокам. Внутри было прохладно. Солнечные лучи падали сквозь цветные витражи, оставляя на каменном полу разноцветные пятна.
Он подождал, пока священник закончит разговор с женщиной, державшей на руках младенца. Священник был невысок, лысоват, с добрым обрюзгшим лицом и глазами человека, который давно перестал удивляться людским просьбам. Когда женщина ушла, человек в льняном костюме негромко поздоровался, изобразив немецкий акцент.
Священник, отец Карлос, так он представился, вопросительно посмотрел на гостя. Тот окинул взглядом пустую церковь и негромко сказал:
– Простите, отец Карлос. Меня зовут Ганс Штурмфогель, я зубной врач из Росарио. Мне нужно поговорить с вами с глазу на глаз. Дело деликатное.
Священник поднял брови, окинул его быстрым взглядом – светлый костюм, хороший саквояж, загар, приятная открытая улыбка. Они прошли в кабинет священника. Комната была тесной, с высоким потолком, небольшим письменным столом и высоченными шкафами, расставленными вдоль стен. Над столом висели распятие и портрет президента.
– Присаживайтесь, сеньор Штурмфогель, – предложил священник, уселся за стол и выжидательно замолчал.
В его глазах мелькнуло что-то – любопытство, или ирония. Священник давно привык, что к нему приходят с просьбами, не предназначенными для чужих ушей.
Человек в льняном костюме оглядел кабинет, задержал взгляд на портрете президента, потом перевёл его на священника.
– Я бы хотел посмотреть приходские книги. Записи о рождении. И получить выписку.
Отец Карлос сложил руки на животе. Ирония в глазах стала заметнее.
– Приходские книги, – повторил он. – Для каких надобностей?
– Видите ли, дело касается одного моего пациента. Он меня уполномочил, я не могу раскрыть всех подробностей. Вы понимаете, врачебная тайна, – человек достал из внутреннего кармана плотный увесистый конверт. Положил его на край стола и придвинул к священнику.
– Что это, позвольте спросить?
– Небольшое пожертвование для вашего прихода.
Священник кивнул, словно только этого и ждал. Выдержал паузу, ровно настолько, чтобы дать понять, что он всё понимает, но соблюдение приличий требует хотя бы видимости вопросов.
– Что ж, – священник поднялся, подошёл к шкафу. – На всё воля Господня. Какой год вас интересует?
– Тысяча восемьсот восемьдесят пятый.
Священник провёл пальцем по корешкам, вытянул один том в кожаном переплёте, положил на стол. Посмотрел на конверт, потом на гостя. Усмехнулся, немного устало, как человек, который давно перестал делать вид, что такие вещи его удивляют. Он взял конверт, заглянул внутрь и сунул его в ящик стола не пересчитывая. Потом подвинул книгу к гостю.
– Смотрите.
Человек в льняном костюме склонился над страницами. Он перелистывал их неторопливо, но уверенно, словно знал, что ищет. Пальцы бежали по записям, не задерживаясь. Так продолжалось с минуту, может, две. В кабинете было тихо, только где-то за стеной мерно тикали часы.
– Вот, – сказал он наконец, развернул книгу к священнику и указал запись.
Отец Карлос, подслеповато прищурившись, взглянул. Запись гласила – Хулио Перейра, из семьи эмигрантов из Испании, дата рождения – 17 марта 1885 года. И чуть ниже, приписка другим подчерком, но бледнее – умер 20 сентября 1890 года в возрасте пяти лет от лихорадки.
– Моего пациента интересует только запись о рождении.
Отец Карлос кивнул. Сел за стол, достал чистый лист, перо. Писал он медленно, старательно выводя буквы. В комнате запахло чернилами. Гость прошел к окну и глядел во двор, где под фиговым деревом возился с цветами старый садовник.
– Вы давно в Аргентине, доктор? – спросил священник, не поднимая головы.
– Да, уже шесть лет.
– И как вам наша страна?
– Жарко, – гость повернулся, усмехнулся краем губ. – Но хорошо. Спокойно, никто никуда не торопится. Люди хорошие.
– Да уж, мы не торопимся, – согласился отец Карлос, ставя печать. – У нас на всё есть время. В Европе, говорят, все бегут куда-то. Зачем?
– Не знаю, – ответил гость спокойно. – Я давно там не был. Думаю, им просто не хватает асадо и мате.
Священник поднял глаза, улыбнулся. Потом промокнул выписку при помощи пресс-папье, протянул её гостю.
– Да хранит Господь
