Битва за битвой - Илья Городчиков
— Все в сборе, — сказал я, обводя взглядом лица. — Финн принёс весть. Американцы готовят вторжение. Пять отрядов, до восьмисот человек в каждом. Осадные пушки. Сорокафунтовые. Через месяц, когда сойдёт снег, они пойдут на нас. Их цель — уничтожить всё русское влияние в Калифорнии. Стереть нас с лица земли.
Тишина стала такой плотной, что слышно было, как в углу потрескивает фитиль лампы. Рогов сидел, не двигаясь, только пальцы его, сжавшие эфес сабли, побелели. Обручев опустил голову, и я видел, как дрожат его руки, измазанные мазутом. Ван Линь побледнел, но промолчал. Отец Пётр перекрестился.
— Сколько у нас времени? — спросил Рогов, и голос его прозвучал глухо.
— Месяц. Может, чуть больше, если время затянется. Но тянуть не будем. Готовиться надо сейчас.
Я посмотрел на Обручева. Инженер поднял голову, и в глазах его я увидел то, что не видел никогда, — усталость, смешанную с отчаянием.
— Обручев, докладывайте. Что у нас с запасами?
Военный инженер встал, подошёл к карте, но смотреть на неё не стал. Вместо этого он вытащил из кармана помятый лист, развернул его и начал читать, водя пальцем по строчкам.
— Продовольствие. Мука, крупа, вяленое мясо, рыба, соль. Если ввести жёсткие нормы — на четыре месяца. Если кормить всех, включая женщин и детей, и не сокращать порции — на два с половиной. Порох. На складах сто двадцать бочек. Если стрелять прицельно, беречь каждый заряд — хватит на три месяца активной обороны. Если палить без разбору — на месяц. Пули. Свинец свой, льём сами. За месяц Гаврила обещает ещё тридцать пудов. Этого хватит на два месяца непрерывной стрельбы. — Он перевернул лист, и я заметил, как дрогнули его пальцы. — Уголь. Самая большая проблема. Свои копи в предгорьях дают пятнадцать пудов в день. Для пароходов, для кузниц, для паровоза нужно в три раза больше. Если начнётся осада, если американцы перекроют пути к приискам, угля хватит на два месяца. Потом пароходы встанут, поезд не пойдёт.
— А если перейти на дрова? — спросил Рогов.
— Лес есть. Но на дровах пароходы медленнее, и дальность меньше. Для обороны бухты хватит, но для дальних рейдов — нет.
Я слушал, и в голове крутились цифры. Два месяца, три месяца, четыре. Всё это было слишком мало. Слишком.
— Вывод, — сказал я.
Обручев поднял глаза.
— Если американцы начнут активные боевые действия, если они будут бомбить город каждый день, если мы будем стрелять и жечь порох без остановки, Русская Гавань может стоять не больше трёх месяцев. Потом кончатся порох, пули, уголь. И люди. Люди тоже кончатся.
— Три месяца, — повторил я.
— Три. В лучшем случае.
Тишина вернулась, но теперь она была другой — не плотной, а какой-то вязкой, тяжёлой. Рогов встал, прошёлся по комнате, остановился у окна.
— Я предлагаю бить первыми, — сказал он, не оборачиваясь. — Пока они не собрали все силы в кулак, пока их отряды разбросаны по горам, пока пушки не подвезли. Ударить по «Либертивиллу», уничтожить склады, артиллерию, захватить или убить Джексона. Тогда вторжение захлебнётся.
— С чем ударить? — спросил я. — У нас триста человек оперативного состава, способных держать оружие после боя у перевала. Быстро большую группировку для удара мы собрать всё равно не сможем.
— Возьмём казаков, индейцев, добровольцев. Сотни полторы. Пойдём ночью, через горы. Ударим внезапно.
— Нет. Слишком опасно. На такие опасные манёвры я никак не готов отправлять людей. Там территория для нас не настолько изучена, чтобы мы имели столь большое преимущество.
Рогов обернулся, и в глазах его я увидел то, что видел только перед боем, — не страх, не отчаяние, а холодную, спокойную решимость.
— Тогда мы умрём. Но умрём не в городе, под стенами, задыхаясь от бомбёжки. Умрём в горах, как солдаты.
Я молчал. Предложение Рогова было безумным, самоубийственным. Но другого не было.
В дверь постучали. Вошёл писарь, держа в руках запечатанный пакет.
— Господин Правитель, — сказал он, — только что пришёл гонец. Срочное послание от Виссенто.
Я взял пакет, сломал печать. Внутри лежало письмо, написанное торопливым, почти неразборчивым почерком. Я читал, чувствуя, как каждое слово падает в тишину, как камень в воду.
«Павел, друг мой. Положение скверное. Я встретился с людьми правительства, передал всё, что ты велел. Они слушали, кивали, обещали подумать. Но я видел их лица. Они боятся. Америка сильна, у неё армия, флот, деньги. Мексика только что вышла из войны, казна пуста, генералы грызутся за власть. Правитель не хочет войны с янки. Он сказал мне прямо: „Мы не можем воевать с США. Если русские хотят драться — пусть дерутся сами. Мы останемся нейтральными“. Это значит, что помощи не будет. Ни солдат, ни пушек, ни пороха. Даже золото, которое мы платили, не поможет — они боятся, что американцы придут к ним. Прости. Я сделал всё, что мог. Виссенто».
Я опустил письмо на стол. Рогов, Обручев, Токеах, Ван Линь, отец Пётр — все смотрели на меня, ждали.
— Мексика не поможет, — сказал я. — Они боятся войны с США. Остаёмся одни.
Обручев опустился на стул, закрыл лицо руками. Рогов отвернулся к окну. Токеах не изменился в лице, только глаза его сузились. Ван Линь, до сих пор молчавший, поднял голову.
— А Китай? — спросил он. — Мои купцы…
— Китай далеко, — перебил я. — Им нужно время. А у нас его нет.
Я подошёл к карте, вглядываясь в точки, обозначавшие наши укрепления. Три месяца. Три месяца, чтобы подготовиться к осаде, которая могла длиться годами. Но у нас не было годов. У нас были только три месяца, и всё, что мы могли сделать за это время.
— Значит, так, — сказал я, поворачиваясь к собравшимся. — План Рогова отклоняю. У нас нет сил для нападения. Мы будем защищаться. Укреплять стены, копить запасы, готовить людей. Три месяца — это не много, но и не мало. За это время мы можем сделать всё, чтобы город выстоял.
Рогов хотел возразить, но я поднял руку.
— Я сказал — нет. Мы не будем бросать людей в безнадёжную атаку. Мы будем готовиться к осаде. Обручев, сколько времени нужно, чтобы достроить четвёртый пароход?
— Две недели, — ответил инженер.
