Габриэль: Муза авангарда - Анна Берест

друзей, то у других. Иногда, если на улице тепло, спит у входа на станцию метро, которую окрестил своей «виллой», а иногда – прямо под звездами в Центральном парке. Габриэль дает ему деньги, пытаясь хоть как-то помочь, и предлагает приютить его у них с Франсисом. Он отвечает с обезоруживающей скромностью, что предпочитает свой сад в Центральном парке: «Белки стали моими друзьями, они спят прямо в моих карманах».

В апреле 1917 года старинная подруга Габриэль Хайди Рузвельт, оказавшись в Нью-Йорке, предлагает Марселю и Франсису прочитать «просветительскую» лекцию о современном искусстве. Нужно популярно объяснить суть их новых творческих экспериментов для снобистского светского общества. Дюшан и Пикабиа соглашаются, и Хайди рассылает гостям приглашения. Габриэль тревожит, что «мальчики» так легко на это пошли, ведь обычно они высмеивают подобного рода мероприятия и обходят их стороной.

– Не волнуйся, Габи, мы не будем говорить с ними о живописи, – успокаивает ее Марсель.

– Всего лишь покажем им, какие они идиоты, – объясняет Франсис.

«Сами они идиоты», – скажет потом Габриэль, описывая, как Марсель и Франсис готовят свою злую шутку. Их цель – устроить очередной скандал, вроде того, что учинил Артюр Краван со своим журналом Maintenant: скандал, который чуть не стоил ему дуэли с Аполлинером.

Накануне мероприятия они сообщают Хайди Рузвельт, что вместо них лекцию прочтет Артюр Краван. Хайди немного разочарована, ведь гости приедут, чтобы увидеть звездный дуэт «Дюшана и Пикабиа». Но это не беда, Марсель и Франсис обещают, что будут сидеть в зрительном зале. И ответят на все вопросы публики сразу после лекции.

В назначенный день они приглашают Артюра Кравана на обед в «Бреворте». Габриэль, которая обедает вместе с ними, постепенно понимает суть их плана. Эти два хитреца накачивают Артюра. Один бокал, другой, третий… Изрядно опьянев, они подогревают его, как перед матчем по боксу: все эти люди – сволочи и не заслуживают того, чтобы с ними разговаривали. Друзья выходят из ресторана мертвецки пьяными и отправляются прямо на место проведения лекции.

Войдя в зал, Артюр Краван направляется к сцене, ему жарко, он пошатывается и снимает пиджак, подтяжки, рубашку – все на глазах у изумленной публики. Заняв место на трибуне, он снимает штаны. Потом поворачивается, демонстрирует потрясенным дамам свои белые ягодицы и разражается потоком оскорблений. Фас.

Обращаясь к Габриэль, Дюшан радостно заключает: «Какая прекрасная лекция!» Лекция и правда прекрасная, думает Габи. Настоящая дадаистская акция еще до всякого дадаизма, – скажет она позднее. Но какой ценой? Ведь гости Хайди вызвали полицию, и Артюр Краван покидает зал в наручниках, в окружении полицейских. Аренсберг вносит залог, чтобы спасти его от тюрьмы. Габриэль не очень нравится, что Марсель и Франсис напоили Артюра и бросили на растерзание врагам – как поступают сейчас с солдатами, заманенными на войну. Потом бедный Краван ужасно страдал, – вспоминает она, – говорил, что его тогда жестоко подставили.

Все эти господа начинают надоедать Габриэль. Она разочарована. Поединки между гипертрофированными эго художников преобладают над творческими порывами. Все разваливается. «Галерея 291» закрылась. The Modern Gallery едва дышит. Стиглиц и де Зайас слегка поссорились. Равно как и Дюшан с Аренсбергами.

Вакханалии превращаются в оргии, разговоры об искусстве растворяются в мальчишеских шутках, уносятся в вихре внезапных скандалов. Между Марселем, Анри-Пьером, Франсисом и Артюром Габи видит неосознанное соперничество. И речь уже совсем не об искусстве: они воюют за женщин, за внимание, за преданных поклонников. А ведь Америка тоже воюет, но их немногочисленная компания словно не замечает этого. Им безразлично, что творится в мире, где идет кровавая бойня. Они отрезаны от всего – не потому, что слепы, а потому что решили, будто их это не касается.

Габи задыхается. В августе она проводит несколько дней в горах Катскилл, к северу от Нью-Йорка. Горы умеют притуплять обостренное восприятие мира. Но по возвращении это ежедневное кабаре – где у каждого своя партия, где ничто не важно, где Пикабиа становится неуправляемым – вызывает у нее еще большее отвращение. Габриэль думает уехать, но, если возвращаться во Францию, у Франсиса будут проблемы с документами. Может ли она оставить его одного?

Лето подходит к концу – за эти три месяца Пикабиа нагулялся на десять жизней вперед. Он снова страдает от приступов тревоги, тяжелых и мучительных. Он заговаривает о возвращении в Барселону, ведь этот город отгоняет его кошмары. А еще обсуждает с галеристом Далмау издание стихотворного сборника. Он просит Габриэль устроить поездку как можно быстрее и хочет, чтобы она последовала за ним.

Впервые в жизни Габи сообщает ему, что никуда с ним не поедет. И пусть он сам разбирается с документами, билетами, нервными срывами и издательскими контрактами. А она поедет в Швейцарию. Ей нужно побыть одной.

• • •

Как мы уже говорили, в процессе написания этой книги нас поразило наше неведение о супругах Пикабиа. Царившее вокруг них молчание стоит перед нами как огромный вопрос. В нашем детстве мама никогда не рассказывала нам ни о Франсисе, ни о Габриэль. Конечно, мы знали, что кто-то из наших предков был художником, слышали, как мама произносит его имя. Cо временем мы догадались, что этот «Франсис Пикабиа» имеет к ней какое-то отношение. Но какое? Все было очень туманно.

Мы не знали своего деда по материнской линии – Висенте, четвертого ребенка Франсиса Пикабиа и Габриэль Бюффе (на данном этапе повествования он еще не родился). Не знали, потому что он умер задолго до нашего рождения – от передозировки в возрасте двадцати семи лет. Нашей маме было четыре года. Так что она выросла без отца и потом никогда не рассказывала нам о нем. Поэтому в нашем семейном древе оставались пустоты. Деда не было. А значит, и никаких его предков, что логично. Как будто в доме имелась заброшенная комната, в которую никто не заходил: при этом дверь ее всегда была закрыта, но не заперта. Мы не говорили об этом. Просто так было принято.

К тому же наша бабушка по материнской линии Мириам Рабинович всегда занимала собой очень много места. Она вышла замуж за Висенте, нашего призрачного деда, еще во время войны. Ему тогда было двадцать три, а ей двадцать. В общем, когда мы были еще маленькими, семья нашей мамы была «семьей Рабиновичей», а вовсе не Пикабиа.

О Рабиновичах мы слышали почти каждый день. Все они умерли в лагерях, но их потерянные жизни вплелись в наше детство как удушающая идентичность: они занимали все место предков в нашем доме. Семья Рабиновичей бежала из России от погромов, чтобы угодить во французскую мышеловку. Мама и бабушка чудом остались в живых. Рабиновичей в нашей жизни было так много, что