Духи болезней на Руси. Сестры-лихорадки, матушка Оспа и жук в ботиночках - Антон Нелихов
Для борьбы с холерой государство в первую очередь занялось предохранительными мерами, в том числе просвещением.
Вибрионы распространялись через воду, поэтому власти советовали не пить ее сырой. На улицах городов выставляли цистерны с кипяченой водой. Требовали следить за чистотой, в особенности рядом с колодцами и другими водоемами. И не употреблять продукты, снижающие кислотность желудка: фрукты, овощи и молоко, — потому что нормальная кислотность сама убивала вибрионы.
Советы не находили отклика в народе.
Крестьяне по-прежнему пили сырую воду и килограммами ели любимые в деревне огурцы. После дождей в колодцы стекали навозные ручейки из соседних скотных дворов. На запреты и советы в деревнях отвечали: против Божьей воли не пойдешь, а кипятить воду некогда.
Со второй половины XIX века холера в России стала болезнью низших классов общества, в первую очередь крестьян.
Карикатура с холерой, угощающей прохожих опасными продуктами. Иллюстрация из журнала «Осколки». Неизвестный художник, № 30, 1883 г.
Из личного архива автора
Интересно сопоставить ситуации с холерой в Западной Европе и Российской империи. К концу XIX века противохолерные и санитарные мероприятия позволили минимизировать заболевания в Европе. В Лондоне после холеры 1866 года занялись серьезными мероприятиями по оздоровлению воды и почвы, с тех пор здесь не было холеры. Гамбург после сокрушительной холеры 1892 года стал неузнаваемым: появился качественный водопровод, дешевые дома для бедных на месте снесенных трущоб. Вибрионы пропали.
Холерный вибрион не представлял большой угрозы при нормальной гигиене. Он стал серьезным поводом к тому, чтобы очистить европейские города, наладить в них водоснабжение и канализацию. С появлением чистоты исчезала холера. В России это сделать долгое время не получалось, во многом — из-за своеобразного отношения крестьян к чистоте.
Деревни были очень далеки от наших стандартов чистоты (строго говоря, завышенных). Всюду: на улицах, во дворах — лежали слои навоза, даже возле колодцев. «Нередко на двух квадратных саженях пространства можно встретить в трогательном симбиозе выгребную яму, отхожее место и колодезь», — писали из Ярославской губернии[360]. А на другом конце империи, в Сибири, врач удивлялся: в деревнях лежит непролазная грязь, а через несколько сотен саженей от нее земля сухая и чистая. Почему? Потому что из дворов вываливали на улицы и не убирали нечистоты, которые прели и гнили, и никому до них не было дела[361]. Навоз становился строительным материалом. Им чинили дороги, заваливали ямы, более того — делали плотины и запруды[362]. Кроме навоза деревенские улицы были завалены кухонными отбросами, падалью.
«Принято считать деревню чуть не земным раем, — писали из Смоленской губернии, — [но] весной, в самое опасное время разных болезней, деревенские улицы утопают во всевозможных нечистотах, накопляющихся тут десятки лет: тут можно встретить и гниющую издохшую кошку, курицу и т. п., выброшенных на улицу зимой»[363].
Весной юмористические и сатирические журналы печатали карикатуры о скором возвращении холеры. Иллюстрация из журнала «Юмористический альманах». Неизвестный художник, № 18, 1908 г.
Из личного архива автора
Подобными оценками были заполнены десятки заметок провинциальной прессы.
Проблемы с гигиеной крестьяне не замечали: они испокон веков вели такую жизнь, нисколько ею не тяготились и не видели причин что-либо менять.
«Грязи в деревнях на сколько хочешь. Мужик любит грязь, по-диогеновски гордится ею», — писали из Новгородской губернии[364]. Писали с излишним сарказмом, хотя фраза про любовь мужика к грязи не была большим преувеличением. Крестьянин в самом деле гордился ею, в том числе потому, что с ее помощью противопоставлял себя другому классу — чистым и изнеженным господам.
В XIX веке русская культура оказалась разделена на две большие части. Одна — деревенская, устная, народная. Вторая — интеллигентная и письменная. Различий между ними было много. В деревнях пользовались собственным календарем (по святцам), своими часами (по петухам и колоколам), здесь был свой язык, переполненный диалектными словами и искажениями. Представления о гигиене тоже различались и служили маркером принадлежности к первой или ко второй культуре.
По мнению крестьян, чистота — барская прихоть, которая мужику не нужна. «То, что у образованных и чистоплотных людей называется грязным, у крестьянской семьи именуется чистым; что у первых считается нездоровым и вредным, то у последней — безвредным, а иногда и “пользительным”», — писал корреспондент «Смоленского вестника» в 1892 году[365].
Мужик зачастую бравировал грязью и был доволен производимым на интеллигентов эффектом. Потому что избалованная городская публика не умела жить в избе с тараканами, спать в кислом запахе овчины или на мокрой холодной земле.
Чистоплотность означала для крестьянина социально чужой, опасный, господский мир. А грязь и неряшливость во многом были знаком своего, родного мира.
Тот же навоз в деревне признавали за признак богатства и зажиточности. В этом была своя логика: чем больше отходов, тем богаче двор. Прочую грязь тоже хвалили, потому что она указывала на работящую семью: людям, у которых грязно в доме, некогда заниматься уборкой — они слишком много работают, и это похвально.
Случалось, уборку осуждали. Тверские крестьянки говорили: в доме много прибираются только бабы, не приученные к настоящему делу, которые «ни ткахи, ни пряхи»[366].
Убедить деревню повысить требования к гигиене не получалось даже во время разгара холеры. Потому что для народной культуры грязь была привычной декорацией, а интеллигентные установки звучали непонятно и казались неоправданным капризом.
В результате холера фактически нашла в России вторую родину. Газеты писали: «Привольно здесь: грязи сколько угодно, невежества хоть отбавляй, пьют вместе со скотиной, в питьевых источниках валяется всякая падаль, а по матушке Волге вместо воды течет грязное и густое сусло»[367].
Специалисты предлагали наряду с азиатской холерой выделить новую разновидность: российскую, или русскую, — потому что с начала XX века холера уже не приходила в Россию из-за границы, как было вначале, а значит, ее можно было посчитать эндемичной формой. Помощник главного врачебного инспектора д-р Н. Я. Шмидт предложил название: Cholera russica[368]. Журналисты, в свою очередь, указывали, что холеры уже не осталось почти нигде, даже в Азии ее мало, и новой ее колыбелью стала Россия, где вибрионы основывают для себя «новый всесветный очаг заразы»[369]. В зарубежной печати звучали предложения взять Российскую империю
