Германские мифы. От Водана и цвергов до Дикой охоты и веры в вихтелей - Владимир Васильевич Карпов

не только огромными, грубыми, жестокими и глупыми, но и мудрыми, изощренными, а иногда по творческому потенциалу даже соперничают с богами. Более того, многие боги сами происходят из рода великанов, что стирает четкую границу между ними. Ётуны олицетворяют неукротимые силы природы и космический хаос, они приносят с собой ураганы и бури, провоцируют горные обвалы, сход лавин, природные катаклизмы. Вспомните, как в романе Михаэля Энде разыгрывается сцена с великанами. Атрейо и дракон Фалькор попадают в эпицентр вихря, вызванного поединком четырех повелителей воздушных стихий:

Эти Ветры Великаны вечно спорят, кто из них самый сильный и должен командовать тремя остальными. Для них это что-то вроде игры — ведь ни с одним из них при этом ничего не случается. Но горе тем, кто попадет в область их схватки. От этих несчастных просто ничего не останется.

Подобно скандинавским ётунам, каждый из Ветров наделен именем: «Того, что приходит с севера, зовут Лирр, того, что с востока, — Баурео, того, что с юга, — Ширк, а того, что с запада, зовут Майестрил»[76]. Немецкие предания также описывают великанов как духов природы, олицетворяющих ее необузданность. Например, чудовищными исполинами — властителями ветров и грозовых туч — оказывается пара Винд и Виндин. В средневековой героической и рыцарской литературе великаны почти всегда описываются как агрессивные антиподы благородных героев. Они типичные антагонисты, олицетворяющие хаос и языческую угрозу, которых рыцарю надлежит победить в бою. Их облик нагоняет ужас: могучие тела, невероятная сила, но примитивный ум. В отличие от скандинавских сородичей их роль сугубо негативна, подобно драконам, они служат испытанием для рыцаря. По мере христианизации Европы образ великанов в немецкой литературе приобретает все более демонизированные черты, тогда как цверги, напротив, встраиваются в куртуазный контекст, становясь частью рыцарского мира.

В фольклорных сказаниях великаны считаются древним, но давно исчезнувшим народом; они либо погибли насильственной смертью от рук людей, либо изгнаны ими со своих земель. Впрочем, в средневековых назидательных текстах и баснях они, напротив, несут людям погибель. Вот как встреча с великаном-людоедом обыграна в притче одного из выдающихся немецких поэтов XIII века Конрада Вюрцбургского. В этом отрывке заметно влияние как немецкой героической, так и христианской поэтики — борьба света и тьмы, драма выбора между спасением индивидуальным и общим[77]:

Двенадцать разбойников пришли к дому великана, что стоял в чаще лесной.

Одного за другим он глотал, и быстро ряды их редели,

Пока не остался последний. Задумался тут людоед, как бы и его одолеть.

Поднялся двенадцатый, желая себя проявить как герой, дав отпор.

Но великан насмешливо крикнул: «Теперь уж никто тебя не спасет!

Пока двенадцать вас было, держаться должны были вы друг друга!»

Таков человек пред лицом властолюбца: поодиночке каждый слаб и уязвим,

Только вместе могут устоять люди под гнетом.

Кто выйдет один, окажется быстро повержен и сломлен.

Глава 6. Миф и сказка

Что за прелесть эти сказки!

Сейчас уже никому и в голову не придет ставить под сомнение связь между народными сказками и мифологией. Многое указывает на то, что сказочные сюжеты, образы и персонажи — это следы древних языческих представлений, благодаря чему сказки часто называют «воспоминаниями об исчезнувших мифах». Герои и фантастические создания воспринимаются как переработанные мифологические архетипы, имеющие параллели с языческими богами и духами. Собиратель русских народных сказок Александр Афанасьев так писал об этом в предисловии к своей знаменитой книге[78]:

Олицетворенные стихии, вещие птицы и звери, чары и обряды, таинственные загадки, сны и приметы — все послужило мотивами, из которых развился сказочный эпос, столько пленительный своею младенческою наивностью, теплою любовью к природе и обаятельною силою чудесного. Могучие силы и поразительные явления природы, признанные в эпоху язычества за богов, вследствие обычного развития древних верований воплощались не только в птиц и зверей, но и в антропоморфические образы и, сблизившись мало-помалу с человеческими формами и свойствами, снизошли, наконец, с своей недосягаемой высоты на степень героев, доступных людским страстям и житейским тревогам.

Наш великий сказочник с нескрываемым восторгом отзывается об успехах немецких фольклористов: «Нигде не обращено такого серьезного внимания на памятники народной словесности, как в Германии, и в этом отношении заслуга немецких ученых действительно велика, и нельзя не пожелать, чтобы благородный труд, подъятый ими на пользу народности, послужил и нам благим примером». Образцами для подражания и бесспорными кумирами были Якоб и Вильгельм Гриммы. Их имена, как принято говорить, вписаны золотыми буквами в историю мировой культуры. Но не стоит забывать об их предшественниках и старших современниках, вдохновивших братьев на собирание сказок.

Почему же возникла такая непреодолимая тяга к сказочному наследию прежде всего у немецкой публики? Принято считать, что жизнь в провинциальной Германии последней трети XVIII века не приносила творческим людям радости, поэтому неудивительно, что именно в это время расцвел интерес к волшебным сюжетам. Кристоф Виланд обращается к средневековым темам и создает сказку в стихах «Оберон». Иоганн Гердер, увлеченный народным творчеством, выпускает сборник песен и баллад. Наконец, в 1780-х годах выходят «Народные сказки немцев» Иоганна Карла Музеуса — пять томов, в которых переплелись германские предания и европейский фольклор, переосмысленные в духе эпохи. Музеус не обладал художественным талантом и глубиной Гердера, Гёте или романтиков Арнима и Брентано, но народные сюжеты увлекли его настолько, что он создал на их основе целый цикл произведений, и в этом его бесспорная заслуга. Источником вдохновения становились не только подлинные фольклорные тексты, но и литературные обработки других писателей. Для него сказкой было все, где жила хотя бы крупица фантазии, хотя такое отношение вызывало неприятие со стороны немецких просветителей. Виланд встал на защиту Музеуса, он видел в его художественном приеме особое очарование, полагая, что истинную прелесть волшебным историям придает своеобразная, неподражаемая, лукаво-наивная и весело-ироничная манера изложения.

«Народные сказки немцев» Иоганна Карла Музеуса, издание 1909 года.

Musäus, Johann Karl August. Volksmärchen der Deutschen. Berlin: B. Cassirer. 1909 / Solomon R. Guggenheim Museum Library

Среди сказочных персонажей, вырисованных Музеусом с удивительной детализацией, особо выделяется фигура Рюбецаля. Этот горный дух, обитавший в стародавние времена в Исполиновых горах на границе между Чехией и Польшей, будто властелин из германских мифов, повелевает подземным царством, уходящим «на восемьсот шестьдесят миль вглубь, к самому центру земли, и тут власть его безраздельна»[79]. У него в подчинении цверги, «из коих одни