Феликс Керстен - Пять лет рядом с Гиммлером. Воспоминания личного врача. 1940-1945

Ознакомительная версия. Доступно 16 страниц из 104

– А сейчас стало ли обращение Германии с Эстонией более разумным? – спросил я.

– Издаются приказы – и каждый суровее, чем предыдущий. Приказы отдает министерство по делам востока, а рейхскомиссар передает их дальше. На следующий день они становятся еще жестче, а на третий день отменяются. Глава СС и полиции в Ревеле принимает совершенно произвольные меры, которые отменяются рейхскомиссаром, если я достаточно настойчиво жалуюсь. Две недели спустя Гиммлер оглашает их в еще более жесткой форме. Теперь эстонцы говорят: «Немцы ничем не лучше русских».

Хохвальд

11 сентября 1944 года

Гиммлер сегодня чувствовал себя лучше и прочел мне лекцию о богатстве и морали. Богатство – величайшее из всех зол; живя в комфорте, люди становятся ленивыми, жадными и трусливыми. Дух героизма живет не в домах богатых, а в домах бедных. Именно поэтому он рад, что родился бедным и имущества у него немного. У него есть единственное стремление: умереть бедным. История никогда не скажет о нем, что он обогатился за счет благ нашего мира. Пользоваться своим положением для обогащения – величайший позор.

– Я восхищаюсь тем, как в Средние века поступали с ворами – им отрубали руки.

Я ответил со смехом:

– В наши дни рук бы лишилось очень много людей.

– А почему бы нет? – сказал Гиммлер. – После войны я намерен сделать все, что в моих силах, для восстановления немецких стандартов чести. Я допускаю, что нравственность ухудшилась в результате войны, однако везде наблюдается одно и то же.

Затем я напомнил Гиммлеру, что Литцманн уже не первый день дожидается у него приема.

– Это верно, – согласился Гиммлер. – Я немедленно приму его. Положение в Эстонии очень тяжелое; русские стремительно наступают на Ревель.

Гиммлер принял Литцманна в одиннадцать часов. Со мной Литцманн расстался с такими словами:

– Рейхсфюрер предоставил в мое распоряжение специальный самолет, и я немедленно лечу в Ревель. Русские уже на окраине города. Гиммлер приказал мне мобилизовать всех, кого можно – мужчин, женщин и детей, – чтобы сдерживать натиск русских, пока не прибудет немецкое подкрепление. Я могу вздохнуть с облегчением: фюрер не бросит Эстонию на произвол судьбы. Кроме того, рейхсфюрер подарил мне автомат новейшей системы – он рассчитан на тысячу патронов. Боюсь, что прибуду слишком поздно. Удачи вам! Может быть, нам доведется встретиться снова. Разумеется, я отправлюсь на фронт и буду сражаться как простой солдат. Эстонцы никогда не смогут сказать, что Литцманн был трусом.

Литцманн вылетел с Растенбургского аэродрома без четверти три.

Осенью 1943 года у меня состоялось несколько разговоров с шведским министром иностранных дел Гюнтером. Мы в самых общих чертах разработали план по освобождению норвежцев и датчан, оказавшихся в немецком заключении. Мои визиты к Гюнтеру совершались в глубочайшей тайне. Я указывал, что самое худшее из стоявших перед нами препятствий – невозможность рассчитывать на то, что немецкая полиция прекратит преследования, так как это может быть истолковано как признак слабости.

Снова в Стокгольм я вернулся в апреле 1944 года. Гюнтер всегда проявлял глубочайший интерес к судьбе скандинавских соседей Швеции и сделал ее целью своей политики; я сообщил ему про все проведенные мной приготовления к началу шведской спасательной кампании. Геббельс и Кальтенбруннер, а также Риббентроп были настроены против нее. С другой стороны, имелись признаки того, что Гиммлер готов уступить. Я сказал ему, что Гюнтер наделил меня соответствующими полномочиями, и у меня сложилось впечатление, что Гиммлер решил остановить кровопролитие, так как его и без того было слишком много.

Согласно первому этапу разработанного Гюнтером плана по освобождению скандинавов, следовало освободить норвежцев и датчан из немецких концлагерей. Далее при возможности надлежало отправить их в Швецию, которая брала на себя обязательство интернировать их до конца войны. Если это окажется невозможно организовать, Швеция была готова построить соответствующим образом устроенные лагеря, в которых узники содержались бы до конца войны под надзором шведской полиции. Швеция также дала бы гарантию, что они до этого момента не вернутся в Норвегию и Данию. Преимущество этого плана заключалось в том, что заключенных увезли бы из мест, где они подвергались опасности бомбардировки, а в Швеции им можно было обеспечить одежду и приличный уход; кроме того, их разум освободился бы от крайне тягостного чувства потери свободы.

Гюнтер сказал, что, хотя его личные симпатии лежат на стороне бойцов Сопротивления, он вполне понимает, что национал-социалистическая Германия постарается предотвратить, чтобы ее враги вернулись в ряды Сопротивления. Если ни одно из шведских предложений не окажется приемлемым для Гиммлера, следует по крайней мере добиться, чтобы скандинавские заключенные были перевезены в ту часть Германии, где они могли бы не опасаться бомбежек. После этого Швеция готова кормить их и примет меры к охране их здоровья. Лучше всего сделать это под эгидой Шведского Красного Креста. Летом 1944 года я вернулся в Германию, имея полномочия обсуждать эти вопросы с Гиммлером.

После длительных переговоров Гиммлер отверг первые два набора предложений, но сказал, что более расположен рассмотреть третье предложение и что в его рамках при необходимости, возможно, даже удастся уговорить Гитлера, представив вопрос с точки зрения интересов германских народов.

Я лично передал этот ответ Гюнтеру в сентябре 1994 года. Шведский министр иностранных дел в начале ноября того же года говорил со мной о возможности оказать помощь норвежским студентам и датским полисменам, а также большому количеству норвежских и датских детей и женщин, оказавшихся в немецких концлагерях. Гюнтер попросил меня четко дать понять Гиммлеру, что Швеция готова забрать этих людей и интернировать их до конца войны. Я сообщил Гюнтеру о своих связях с бароном Нагелем и об усилиях, которые предпринимал в пользу голландцев.

– Мы с готовностью возьмем на себя ответственность за всех, кого вы освободите, – ответил он.

28 ноября я улетел в Германию и два дня спустя встретился с Гиммлером в его штаб-квартире. Проводя сеанс лечения, я сообщил ему обо всех этих вопросах, но поначалу наткнулся на сопротивление. После длительных переговоров, продолжавшихся более семнадцати дней, мне удалось убедить Гиммлера в качестве первого шага освободить 50 норвежских студентов и столько же датских полисменов. Я получил заверения, что позже появится возможность освободить большое число норвежских и датских детей и женщин при условии, что мировая пресса не будет интерпретировать предыдущие освобождения как признак немецкой слабости. Общее число людей, подлежащих освобождению, следовало обсудить во время дальнейших переговоров.

Ознакомительная версия. Доступно 16 страниц из 104