Неокончательный диагноз - Александр Павлович Нилин

отец приятеля, тем более такой, как старик Габрилович, не мог быть исключением.

Мы сделали вид, что смотрим с ним вместе телевизор, стоя на пороге смежной комнаты, в само́й смежной комнате попивая постепенно из принесенной мною бутылки.

И тут неожиданно Леше позвонил нынешний муж бывшей его жены, народной артистки Майи Булгаковой – австрийский фирмач Петя.

Майя демократически приходила в магазин, ни на йоту не выходя из образов простых русских женщин, сыгранных ею в известных всем кинофильмах, – и продавщицами воспринималась близкой подругой.

Помню, как-то в магазине «Комсомолец», где директором был приятель мой и безотказный кредитор Михал Михалыч, вскоре после женитьбы Пети на Майе одна из продавщиц при мне сказала: «Как же повезло Майке» – Петя, по нашим понятиям, считался человеком состоятельным.

Мне пришлось напомнить, что Майя Булгакова звезда, а Петя коммивояжер (и у себя на родине в Австрии мог ли мечтать стать мужем звезды экрана), – кому повезло?..

Петя звал Лешу в гости, сообщив, что у них достаточно выпивки. Но Леша на всякий случай предупредил, что придет не один; правда, я дружил и с Майей, и с Петей – и возражений со стороны Пети не последовало, наоборот…

За столом у Майи и Пети сидела Надя, за глаза называемая Белкой, – называть так себя вслух она запрещала, а поскольку торговала подпольно водкой, жаждущие и не решались называть ее иначе, как Надя.

Вот представьте себе, какое же совокупное уважение вызывали слава Майи и кредитоспособность Пети, если Надя сама приносила к ним выпивку домой.

Когда расходились, Лешка, потрясенный самим фактом знакомства с Надей, осторожно спросил: а может ли он теперь обращаться к ней по тому же вопросу?

Один он все же идти к ней не решился, пошел вместе со мной – и чуть инфаркта не получил, когда услышал, что я назвал ее партайгеноссе Белка; но Надежду только рассмешило мое «партайгеноссе».

У новеллы, посвященной кинорежиссеру Алексею Габриловичу, нет хеппи-энда: он умер в девяносто пятом году, не дотянув и до шестидесяти (за год до того папа Леши умер на девяносто четвертом, а мама, раз уж мы об их семье заговорили, покончила самоубийством – не хотела длить старость – в семьдесят пять).

Я в тот год из Аэропорта уехал, вступив в свой третий брак, – и не знаю, верить иди не верить самым близким друзьям Алексея, что отравился он паленой водкой, купленной ночью в ларьке.

Что же получается: Белка и другие подпольные торговцы спиртным были благороднее, чем торговцы из времен разрешенной после Горбачева круглосуточной торговли всеми видами и марками напитков?

В будущем фильме, наверное, не обойтись без смерти Леши – совсем мало пьющий Мережко не возражал бы против его присутствия – он и к младшему Габриловичу относился с корпоративным уважением.

Про Лешу есть и еще кому вспомнить – я и сам, например, с интересом прочитал версию его жизни-судьбы в мемуарах очень известного сценариста, моего ровесника и приятеля Павла Финна, дружившего со всей семьей Габриловичей.

А про Киреева кто, кроме меня, вспомнит-расскажет?

Когда-то, в начале ставшего тесным знакомства с Киреевым, я пробовал и переехавшего на Аэропорт Марьямова с ним познакомить, но Марьямову, чьи сценарии снимались и друзьями становились занятые в них известные артисты, эпизодник был мало интересен – ему уже и я, выбывший из общей игры, перестал быть сколько-нибудь интересен – и в моем общении теперь с каким-то Киреевым он видел только примету деградации.

Что же говорить тогда про Мережко, который о существовании Киреева мог, наверное, знать, – но знай он Юру так, как знал его я, может, и увидел бы в нем натуру для сценария.

Мне же, так получилось, Киреев заменил друзей, ушедших из ежедневного общения, которое я так любил едва ли не большую часть жизни – и без которого с такой охотой и легкостью обхожусь сегодня.

С долей известного преувеличения скажу, что Киреева можно было назвать ближайшим другом не лучших для меня времен Аэропорта, хотя, конечно, сближений – иногда и странных – с женщинами из этой баллады не исключишь. Но я не собираюсь сейчас о них рассказывать – время не пришло – и не придет уже, скорее всего.

Главным – для меня – достоинством словоохотливого Киреева (еще и умевшего, по-актерски рассказывая, изображать в лицах персонажей своих рассказов) было то, что он всегда давал возможность выговориться и мне, что заменяло мне тогда хоть какое-то настоящее занятие.

В разговорах с ним – нередко многочасовых – набредал я иногда на мысли, которые стали пригождаться мне позднее, когда начал я на бумаге искать эквивалент выбалтываемому.

Мне всего легче придумывать что-нибудь на людях – на публике.

А когда нет ее – как сейчас у меня – и, судя по всему, уже не будет, для меня не проблема и вообразить себе аудиторию.

Правда, чаще отдельных людей, кого и нет давно, – но я-то с ними недоговорил.

Конечно, бывали годы и без Киреева, но были и такие, когда день мой начинался с Киреева и завершался им же: начинали ранней встречей у меня дома – и заканчивали (нередко около полуночи) дома у него.

Я стал и для его семьи домашним человеком, вне этикета – мог чуть ли не в любое время к ним приходить, а звонить по телефону уж точно в любое.

Принимали меня там в любом виде; их гостеприимство напоминало бы мне ордынское, но гостеприимство Ардовых распространялось на многих, а у Киреевых привечался только я один – и мне, при тогдашней моей неприкаянности, это льстило.

Притом что степень моей неприкаянности ими обсуждалась – и осуждалась, но и осуждение высказывалось в дружеской форме, – им всегда хотелось накормить меня (только я тогда и не ел, а только закусывал) и – добавил бы – обогреть: жена Киреева Мила подарила мне плед, когда-то привезенный Юрой из Вены.

Мой дом в годы одинокой жизни выглядел разоренным, иногда и проходной двор напоминал, когда за день-другой успевали побывать у меня и знакомые, и прежде незнакомые со мной люди.

А семейное гнездо Киреевых было во всех смыслах налаженным – и никого из уличных знакомцев-собутыльников домой Юра к себе не пускал (к тому же и Мила визитов бы их не санкционировала).

Будь они туда допущены, наверняка бы поразились, узнав-увидев, каким безукоризненным семьянином – все в дом несущим, а не из дому, – был артист.

Актером же он был несомненно способным – с выдающимися внешними данными и хорошей школой