Райские сады кинематографа - Валерий Яковлевич Лонской
Итак, в дирекции студии состоялся просмотр нашего фильма. После просмотра директор Сизов вышел из просмотрового зала с мрачным лицом человека, оскорбленного в лучших чувствах. На обсуждении он заявил, что молодой режиссер (то есть я) не оправдал надежд, возлагавшихся на него, и снял плохую картину. Говорить в открытую о том, что всему виной явилась «тема культа личности Сталина», отчетливо прозвучавшая в фильме, он не стал. Видимо, было не совсем удобно. А то, что причина «неудачи» крылась именно в этом, я узнал некоторое время спустя от вернувшегося из поездки С. Бондарчука.
А тогда на худсовете Н. Сизов буквально уничтожил меня, говоря о моем якобы непрофессионализме. И то в картине, по его словам, не получилось, и другое, и третье. И сотрудники Первого объединения, горячо хвалившие картину тремя днями ранее, либо молчали, ошарашенные такой оценкой, либо вынужденно поддакивали ему. Жаль, в этот момент не оказалось рядом Е. Дзигана, который непременно встал бы на мою защиту, невзирая ни на какие авторитеты. Но он не приехал, уверенный после похвал на худсовете объединения, что все будет в порядке. Мои товарищи по работе – Черных, Немечек, Басов – были потрясены результатом обсуждения картины в генеральной дирекции.
Отделался молчанием на обсуждении и Г. В. Александров, замещавший С. Бондарчука в его отсутствие, человек весьма непростой, прошедший сложную школу жизни в сталинское время. Что касается оценочных суждений, Григорий Васильевич редко высказывался определенно, только если была полная ясность во мнении вышестоящего начальства. А так мастер кинокомедий отделывался общими фразами идеологического толка.
Вообще Григорий Васильевич Александров был вещью в себе. При всем внешнем дружелюбии он был очень закрытым человеком. Рассказывая где-либо о своей жизни и работе над своими комедиями, он мало сообщал подлинных фактов, а любил, мягко выражаясь, присочинить то, чего не было. Я был свидетелем любопытной сцены. Однажды Александров вместе с Л. Орловой, будучи на студии, зашли в кабинет директора Первого объединения Л. Канарейкиной, где в это время находились несколько сотрудников, и я в том числе, и остались пить вместе с нами чай. Александров все время что-то бодро рассказывал своим обычным несколько простуженным голосом, и когда его заносило в сторону сочинительства, Орлова останавливала его упреждающим восклицанием: «Григорий Васильевич!..» И Григорий Васильевич сбавлял обороты, стараясь держать в рамках свою неуемную фантазию. Потом он забывался и опять начинал привирать. В тот день на чаепитии Александров стал рассказывать историю о том, как во время Гражданской войны он по заданию большевиков работал в поезде белого генерала Шкуро электромонтером и передавал красным разведданные. Услышав это, Орлова вновь воскликнула подчеркнуто упреждающим тоном: «Григорий Васильевич!..» И опять Александров вынужден был сбавить ход и остудить свою фантазию.
Недавно по каналу ОРТ был показан сериал «Любовь Орлова и Григорий Александров». Герои далеки от реальных Орловой и Александрова, как Улан-Батор от Москвы. Создалось ощущение, что актеры на роли героев выбирались по принципу: чем меньше они внешне похожи, тем лучше. Это вообще тенденция сегодняшнего дня – не думать о сходстве актеров с историческими персонажами, которых они воплощают на экране. Особенно отвратительно выглядело поведение героя сериала (арт. А. Белый) в сценах, где он по воле драматургов и режиссера пытается встать на защиту сначала арестованного органами НКВД драматурга Николая Эрдмана, а потом оператора Владимира Нильсена, снимавшего с Г. Александровым фильмы «Веселые ребята», «Цирк» и «Волга-Волга»; он был больше чем оператор – он был сорежиссером на этих картинах и автором многих трюков. Ничего подобного в жизни не происходило. Александров был человек крайне осторожный. Очень лояльный к советской власти, разделявший ее идеологию. И никого из числа своих знакомых, попавших под арест, никогда не пытался защитить. Безответственно делать из такого осторожного человека отважного героя. По рассказу вдовы оператора В. Нильсена балерины Иды Пензо, Григорий Александров, узнав от нее об аресте мужа, настолько был перепуган, что потерял дар речи. А потом, выступая на собрании творческих работников кино, признался в отсутствии у него бдительности, ссылаясь «на гипнотическую силу Нильсена».
Но вернемся к несправедливой критике фильма «Небо со мной» на обсуждении в генеральной дирекции «Мосфильма». Не знаю, удалось бы мне пережить все это, если бы в тот вечер я не выпил бутылку водки. Только это и спасло! А утром, на следующий день, дышать уже стало легче.
Когда через несколько дней вернулся из-за границы С. Бондарчук, выяснилось, как я уже говорил, в чем суть дела. Сизов вызвал его к себе в кабинет и недовольно заявил: «Что же это, Сергей… У тебя в объединении делают антисоветские картины, а ты и в ус не дуешь!» Только после этого заявления директора «Мосфильма» стало ясно, где собака зарыта. Николай Трофимович Сизов был в целом приличным человеком и неплохим руководителем, но здесь он поступил жестоко, облыжно обвинив молодого режиссера в неумении работать и не объяснив прямо, в чем причина такой жесткой оценки.
Следует отметить, что С. Бондарчук, срочно посмотревший после этого фильм, будучи человеком искренним и эмоциональным (он не раз смахивал слезу во время драматических моментов), твердо встал на мою защиту. Он резко отверг обвинения в непрофессионализме, уточнил суть предъявленных картине идеологических обвинений и помог мне, хотя и с художественными потерями, довести начатое дело до благополучного конца. За это я ему бесконечно благодарен. Но тема культа личности вывалилась из фильма, как из телеги мешок с зерном на сельской дороге. Мне пришлось, следуя советам Бондарчука и требованиям Сизова, вырезать ряд сцен, одна из которых была особенно дорога мне (это сцена в вагоне метро, где беседовали о своей нынешней жизни два бывших фронтовика, обделенных судьбой, – герои И. Ледогорова и Е. Евстигнеева). Кроме этого, пришлось переозвучить текст в ряде ключевых эпизодов. В новой подрезанной версии фильма герой Ледогорова уже не сидел в сталинских лагерях, а провел несколько лет в разных госпиталях, поправляя пошатнувшееся за время немецкого плена здоровье. Чистейшая глупость, но пришлось с этим смириться. Ведь речь шла о моей дальнейшей судьбе на студии и в кино.
Хочу повторить еще раз: участие С. Бондарчука в защите фильма трудно переоценить. Благодаря его поддержке моя кинематографическая судьба сложилась более или менее удачно, а могло бы быть по-другому. Никогда не забуду его тост, который он произнес на дружеской вечеринке по поводу сдачи нашего фильма, проходившей в узкой компании. «Ты – режиссер, ты это доказал! За тебя! – сказал он. И лукаво добавил: – Но помни, есть еще понятие –
