Святой папочка - Патриция Локвуд

Ознакомительная версия. Доступно 14 страниц из 91

расстройством. Это не было переходным возрастом. Не слушайте этих психиатров. Это было присутствие зла, чистого и ясного. В отделении, где держали этого ребенка, было всегда на пятнадцать градусов холоднее, чем в остальной части больницы. Одному моему знакомому священнику разрешили ознакомиться с материалами дела, и как только он туда глянул, его вырвало, и он никогда и никому не говорил о том, что увидел.

«Ты умрешь там, наверху», – шипела одержимая девочка на экране тем жутким, опустошенным голосом человека, не отдающего себе отчет в том, что говорит. Папа довольно крякнул, засовывая в рот горсть чипсов.

– А теперь смотрите и наслаждайтесь. Сейчас она нассыт на ковер.

История, основанная на абсолютно реальных событиях, безжалостно текла своим чередом. Более того, она уже постепенно выходила из берегов и угрожала унести меня с собой. Спустя какое-то время я невольно задумалась, почему я до сих пор жива, ведь я не дышу уже больше часа. Когда одержимая должна была произнести: «Твоя мать сосет члены в аду!», папа хотел убрать звук, но перепутал кнопки, и телек проревел эти слова на максимальной громкости. Когда пошли титры, мы с сестрой были настолько запуганы, что не могли заставить себя встать и пойти почистить зубы. В ту ночь мы спали на раскладном диване, прижимаясь друг к другу и бормоча, кажется, молитвы, пытаясь заглушить загадочные поскрипывания и мягкий, нечестивый шепоток нового дома. В четыре утра я проснулась от того, что услышала, как моя сестра поет в крошечной ванной, храбро и громко, прямо в лицо надвигающемуся мраку, как храбрый маленький крестоносец. Жаль, что я не могу вспомнить, что это была за песня.

* * *

Мы вернулись в Северный округ как раз в то время, когда все остальные обитатели бежали оттуда; это был массовый, почти библейский исход. У местного аэропорта были грандиозные планы по расширению, и он скупал небольшие квадратные домики в окрестных пригородах. Отцовский приход в Хейзелвуде оказался слишком малонаселенным, чтобы содержать школу – казалось, что образовательные заведения каким-то образом умирают от одного лишь присутствия моего отца, поэтому мы ходили в школу при монастыре Святого Лаврентия Великомученика в соседнем Бриджтоне, который в следующие десять лет потеряет более двух тысяч домов и почти треть населения. Кинлох, исторически черный город, процветавший по ту сторону аэропорта в течение целого века, был разрушен, и его семьи, лишившиеся места для жизни, неохотно двигались в сторону Беркли, Флориссанта и Фергюсона.

Любая попытка проанализировать обстановку была бы похожа на вспарывание острым скальпелем, которого у меня в двенадцать лет не было. Все, что я чувствовала тогда – это состояние неотступной обреченности и уверенности в том, что конец приближается уверенными шагами с моим именем на устах. Небо нависало надо мной, как проповедник в ярко-синей рясе. Аэропорт располагался так близко, что, набравшись мужества, можно было дойти до поросшей сорняками кромки взлетных полос и смотреть, как у тебя над головой пролетают самолеты и их серебристые, усыпанные болтами брюхи уносят людей в какие-то иные места.

Но мне мужества недоставало. За год до нашего переезда девочка по имени Кэссиди Сентер пропала по дороге к дому своей подруги, а потом ее искалеченное тело нашли завернутым в плед, с джинсами, спущенными до самых лодыжек. Она была последней в череде девушек из Северного округа, которых Бог то забирал, то возвращал назад. «The New York Times» написал об этом статью под заголовком «Дети исчезают, город в страхе», начинавшуюся так:

«В десяти милях от шума и ужасов большого города, Сент-Луиса, улицы вьются и изгибаются, как проселочные дорожки, а близлежащие поля и леса напоминают о былых днях.

Но сейчас этот пригород полнится горем и страхом, напоминая всем о том, что происходит здесь в наши дни.

Кто-то ворует и убивает детей».

Чертовски сочное начало. Если бы я не знала наверняка, что моя матушка ненавидит «The New York Times» даже больше, чем монашек, я бы подумала, что эти строки написаны ее рукой.

Прежде, чем мой отец принял приход, в этом особняке жил престарелый священник, который оставил после себя шкаф, битком набитый фишками для покера и шнапсом цвета горного хрусталя. Легенда гласила, что он умер в своей постели и лежал, уставившись в потолок, пока тот не раздвинулся перед ним облаками. А после смерти вернулся, наполнил дом своим холодным присутствием, по ночам скрипел дверцей шкафа и пил «Саур-Эппл-Пакер». В бутылках с «Раззматаззом» и «Хот Дэмн!» уровень алкоголя никогда не понижался, но к «Саур-Эппл» кто-то периодически прикладывался и отпивал по глотку.

– Сеструнь, да этот дом был ПРОХЛЯТ! – говорит мне Мэри, когда я спрашиваю, помнит ли она что-то про те времена. – Прохлятее некуда! Там была куча огроменных призраков. Это они сосали то мерзкое пойло.

Затем после минутного размышления она добавляет:

– Либо так, либо его лакал Пол.

Когда мы переехали, я впервые обзавелась своей комнатой – на цокольном этаже, с широким окном, из которого открывался отличный вид на соседей. Мама велела нам никогда не общаться с ними, потому что они «семья наркоторговцев, и их дочь называет меня сукой». Звучало это как многообещающая завязка для ситкома.

Семейка Наркоманов часто затевала у себя на переднем дворе драки, во время которых их бледные тела бессвязно молотили друг друга и катались красочным кубарем по капотам своих машин, издавая вопли мятежников. Бывало, моя матушка выходила из дверей нашего дома, когда их побоище было в самом разгаре, и тогда до нас доносилось громкое: «Сука!»

– Не переживайте, я слежу за ситуацией, – мрачно заверяла нас мама и говорила, что «шпионит за ними в бинокль» и «ведет ежедневный журнал наблюдений за их деятельностью, включая похождения их блудной дочери», которая вылезала из окна своей комнаты по пятницам и субботам, начисто игнорируя предупреждения о том, что и она в любой момент может пропасть без вести.

Она была единственной, кто осмеливался на подобное. Дети в том городском пейзаже были как щербинки между зубами – куда ни пойди, их просто не было видно. Я никогда не слышала, чтобы дети играли на улице в скакалку, и не слышала упругих звуков баскетбольного мяча. Если я решалась отправиться куда-то в одиночку, за мной часто ползла какая-то машина, пока я не добиралась до места назначения. В городе было так тихо, словно он лежал под толстым слоем снега или плотным пуховым одеялом. На улицу никто не выходил. Вместо этого мы ходили

Ознакомительная версия. Доступно 14 страниц из 91