Элементы Мари Кюри. Цена опасного открытия - Дава Собел

в здравии, сообразном их возрасту, – писала Мари Еве из Варшавы вскоре после похорон, – их кружок становится все меньше по мере того, как им прибавляется лет, и потеря дядюшки Длуского оставила в нем прискорбную зияющую прореху». Броня справлялась с горем, сосредоточившись на своих профессиональных обязанностях, готовя новый институт радия и больницу при нем. «Больше всего, – писала Мари, – я опасаюсь за нее в тот момент, когда ей придется сократить свои занятия, поскольку тогда прошлое вновь явится, чтобы преследовать ее».

Глава двадцать седьмая

Бранка (бор)

Неизменный дождь барабанил по поезду, уносившему Мари и Еву на юг, в Испанию, в апреле 1931 года. Они мало что видели из проносившихся за окном пейзажей, зато развлекали себя беседой с физиком Бласом Кабрерой из Мадридского университета – и его спутником, который травил байки о путешествиях по миру на цеппелине, – пока не пересекли Пиренеи, и небеса над их головами прояснились.

«Когда мы прибыли на вокзал в Мадриде, – писала Мари Ирен, – нас тепло встретили чудесным букетом красных гвоздик, а потом мы упали замертво в наших комнатах в женской резиденции и едва не замерзли до смерти, поскольку обогреватель не работал». Текущий момент, добавляла она, застал ее «рядом с горячим радиатором и без дрожи», и она надеялась избежать второй ночи дурного сна, омраченного кошмарами: «Мне снилось, что я тайно бежала в Мадрид, и осознав, что наделала и какие неудобства это причинит, отчаянно пыталась вернуться».

Ева добавила в постскриптуме собственный цветистый рассказ о той холодной ночи: «Я вопила, крушила мебель и совершала всяческие военные действия, пока кто-то, наконец, не включил отопление».

Изобилие солнца на следующий день, обед с мадам Кабрерой и тур по физическим лабораториям постарались согреть сердца путешественниц. Естественно, от Евы не ожидалось такой помощи в научных демонстрациях, как от Ирен, она должна была просто сопровождать мать на протяжении серии лекций и общественных мероприятий в Мадриде, Толедо, Гранаде, Малаге, Альмерии, Мурсии, Аликанте, Валенсии и Барселоне. Король Альфонсо XIII, с которым Мари познакомилась в 1919 году, когда вела свой курс радиоактивности для его подданных, был только что низложен, и бывшая монархия претерпевала радикальные изменения, превращаясь в республику.

«Нас принимают очень хорошо, – писала Мари старшей дочери 24 апреля после двух выступлений в Мадриде. – Мы встречаем людей, радующихся своей молодой республике, и очень трогательно видеть такую уверенность в будущем у молодежи, а также многих людей старшего возраста». Грациозная Ева, «как всегда, завоевывала сердца» во время встреч со студентами и визитов во французское и польское посольства.

После того как они покинули столицу Испании, известия из дома перестали до них доходить: из-за напряженного графика поездки вкупе с неторопливостью почтовой службы письма постоянно запаздывали. «Я осталась совсем без новостей о тебе и лаборатории, – сетовала Мари в письме Ирен, – и это вызывает у меня чувство неуверенности, словно я оказалась на другой планете».

Разумеется, она знала, что может без опаски доверить Ирен, Андре Дебьерну, Соне Котель, Катерине Шамье и Леони Разе заправлять всеми делами в ее отсутствие. Но Мари становилось все труднее быть вдали от лаборатории как раз тогда, когда причины для ее отсутствия только множились.

«Я прибыла сюда сегодня утром, – извещала она Еву из Женевы в середине июля, приехав на заседание Международного комитета по интеллектуальному сотрудничеству, – после довольно приятного путешествия с адекватным количеством сна. Мне приснилось, не знаю почему, что публика поутру ввалилась в вагон, лишив меня возможности одеться». Ее комитетские обязанности постепенно становились «очень тяжелой задачей», признавала Мари, но она считала эту задачу стоящей приносимых ради нее жертв.

Она вернулась в Париж как раз вовремя, чтобы выступить в роли почетного президента Третьего международного конгресса по радиологии, состоявшегося в Сорбонне в последнюю неделю июля, на котором председательствовал Антуан Беклер. За годы, минувшие после Первой мировой войны, рентгеновское излучение и радиоактивность стали неотъемлемой составляющей медицинской диагностики и лечения. Врачи теперь ждали большего, чем только ампулы и иглы с радоном, вводимые прямо в тело для «телетерапии», или облучение злокачественных опухолей с использованием источника радия, расположенного рядом с пациентом. Делегация докторов из Соединенных Штатов воспользовалась этой оказией – Парижским конгрессом – чтобы вручить мадам Кюри золотую медаль Американского колледжа радиологии.

На 1931 год Совет Сольвея запланирован не был, но в октябре Международный конгресс по ядерной физике привел Мари и большинство ее знакомцев по совету в Рим. Энрико Ферми, новое имя в сообществе ядерной физики, организовал этот конгресс, сигнализировав тем самым о серьезности наступления Италии на эту зарождающуюся сферу исследований. «Я знаю здесь не всех», – писала Мари Ирен 13 октября, хотя как минимум двадцать из пятидесяти участников были с ней знакомы, в том числе Нильс Бор, Макс Планк, Артур Холли Комптон и Вернер Гейзенберг. Помимо мадам Кюри, обычно единственной женщины на таких представительных собраниях, Ферми пригласил Лизу Мейтнер из Института химии кайзера Вильгельма в Берлине. Уроженка Вены фройляйн Мейтнер, со-открывательница элемента протоактиния, была первой женщиной, избранной профессором физики не только в Берлинском университете, но и во всей Германии.

«Я стараюсь следить за докладами, насколько возможно, – продолжала Мари в своем письме к Ирен, – что не всегда легко, учитывая крайнюю техничность и сверх всего прочего недостаточную связность речи у некоторых выступающих. Думаю, у меня найдется пара слов, когда дискуссия перейдет к радиоактивным феноменам». Она не полюбовалась видами Рима – да и не рассчитывала на это. «Я мало что еще могу рассказать тебе на этом этапе, за исключением того, что Бор упорно настаивает на невозможности действительного применения квантовой механики к внутренности ядра. Люблю, Мэ».

Нильс Бор успешно связал квантовую механику – новое понимание событий на атомном и субатомном уровнях – с внешней оболочкой атома, то есть с движущимися по орбитам электронами. В его представлении об атоме электроны могли занимать лишь определенные орбиты, представлявшие дискретные энергетические уровни. Когда электрон поглощал конкретный квант энергии, он мгновенно перемещался в более высокую орбитальную оболочку, а когда вновь падал на свой привычный уровень, испускал этот квант энергии как свет с конкретной длиной волны. Эта активность отвечала за цвета линий в видимом спектре элементов.

Мари, пристально наблюдавшая за развитием квантовой механики, была вполне способна оценить отклонения этой теории от классической физики. Как человек в мире обычного человеческого опыта, она добиралась из Парижа на эту встречу в Риме по непрерывной сети железнодорожных путей. Если взять масштаб электрона в субатомном мире, где дискретность побеждала непрерывность, она могла бы быть либо в Париже, либо в Риме, но никогда и ни в одном месте между этими двумя точками.

У каждой орбитальной оболочки атома