Пианист из Будапешта. Правдивая история музыканта, пережившего Холокост - Роксана де Бастион

трудностями иного рода. Всегда предприимчивые по духу, они изо всех сил старались ассимилироваться и заново влиться в общество. Стефан и Эдит много работали, управляя рестораном «Паприка», в котором была установлена первая в Стратфорде-на-Эйвоне машина для приготовления эспрессо. Они открыли магазин Shakespeare’s Doorstep, торгующий туристическим китчем, и еще один, магазин женской моды с французским названием Chez Vivienne. Жизнь в Стратфорде-на-Эйвоне спокойно шла своим чередом, но мои бабушка и дедушка никогда не чувствовали себя полностью желанными гостями, и их попытки подняться в обществе в конечном итоге провалились. Эдит сетовала на то, что, хотя она часто приглашала соседей на ужин, их никогда не приглашали в ответ. Их ресторан, несмотря на свою популярность, так и не получил лицензию на продажу спиртных напитков от местного совета.

Необходимость обеспечивать семью, непростая задача начать жизнь с нуля и тонко завуалированная ксенофобия не позволили Стефану продолжить музыкальную карьеру в новой стране, которую он избрал своим домом. Естественно, играть и сочинять он никогда не прекращал, и его талант был неоспорим. Подозрительность соседей сменялась благоговением, когда вечерний воздух наполняла чудесная игра Стефана на фортепиано. Чаще всего по вечерам он исполнял свои композиции на «Блютнере», убаюкивая соседей. Мой папа любил засыпать под игру своего отца, а я, в свою очередь, засыпала под его игру. Я очень дорожу воспоминаниями об этом и храню их в самой ценной коллекции впечатлений.

Есть одно телевизионное выступление на канале ITV Midlands, в котором Стефан был музыкальным гостем, – это шоу под названием «Радужная комната», которое вела популярная телеведущая детских программ Джин Мортон. У меня есть запись этого выступления. Моему папе оно никогда не нравилось, он на уровне инстинктов всегда чувствовал снисходительное отношение к своему отцу. Прослушав запись, я поняла, что он имел в виду.

– Это было что-то типично венгерское, не так ли? – спрашивает его Джин на бодром королевском английском.

Ее тон свидетельствует о том, что для нее человек за роялем и музыка, которую он играет, – это прежде всего что-то иностранное.

– Да, – несколько смущенно отвечает Стефан и добавляет: – Я сочинил ее специально для этого шоу.

– О, как мило, – говорит она, и я вздрагиваю.

Как бы это ни было принято в моей семье, я сомневаюсь, что Стефан подолгу сожалел о своих решениях. В записях он не раз повторяет, что переезд в Америку не гарантировал бы ему успешной музыкальной карьеры и что приоритетом для него всегда оставалась семья. Как бы то ни было, Юлия вспоминает, как ее отец часто указывал на титры, когда они вместе смотрели фильмы:

– Я его знаю! – повторял Стефан, глядя на имена венгерских композиторов и продюсеров, которые, в отличие от него, рискнули и переехали в США. В такие моменты сонный городок Стратфорд-на-Эйвоне, должно быть, казался очень далеким от Голливуда.

* * *

– Странно, – задумчиво произносит Юлия, прочитав черновой вариант первой главы. – Ты так красиво пишешь о моем отце, но изображаешь его в каком-то романтизированном свете… Насколько я помню, он был не такой.

– Но, дорогая, – вмешивается моя мама, выделяя последнее слово со своим сильным немецким акцентом, – эта глава описывает его жизнь еще до всех травмирующих событий.

– Да, я знаю, – отвечает Юлия, продолжая смотреть в пустоту. Ей требуется мгновение, чтобы сопоставить человека, которого она знала, с главным героем этой истории.

Наверное, это странное ощущение – видеть, как ее отец оживает глазами другого человека. Она так пристально смотрит вдаль, что мне кажется, будто я читаю ее мысли. Этот разговор вдохновляет на размышления о том, каким я изобразила своего дедушку. В последующие дни, по мере приближения Рождества, эти мысли просачиваются все глубже. Я никогда не собиралась редактировать резкие выпады Стефана и его высокомерие, его самоуверенность и грубость. Безусловно, в этой книге он ожил благодаря мне. Эта история – отражение Стефана. Как и в музыке, когда один музыкант оживляет произведение другого, исполнение получается разным, хотя мелодия одна и та же.

Несомненно, Иштван Бастай был совсем не тем человеком, что Стефан де Бастион. На протяжении всей жизни мы неизбежно меняемся, независимо от того, красиво и предсказуемо наше бытие или наполнено экстремальными взлетами и падениями. То, что Стефан пережил во время Холокоста, оставило в нем много гнева. Гнев вырывался наружу в громких, грубых выкриках на венгерском языке, которые могли быть безобидными по смыслу, но Рихарда и Юлию эти резкие тона тайного языка их родителей приводили в ужас. Особенно чувствительный к холоду и любым запахам, отдаленно напоминающим ему серу и дым, Стефан резко реагировал приказами и комментариями вроде «Закрой окно!» и «Яйцо воняет!» – кстати, это две из немногих венгерских фраз, дошедших до моего поколения.

Именно Элизабет и Петер, дети Эдит от первого брака с Ласло Шомодьи, возможно, испытали на себе худшие проявления Стефана и тяжесть его самых резких высказываний. Петера даже зовут не Петером. Настоящее имя Петера – Стефан. Я не помню, сколько мне было лет, когда я об этом узнала, но помню, что это буквально взорвало мой мозг. Видимо, с появлением нового мужчины в доме нашлось место только для одного Стефана, поэтому сына Эдит заставили привыкать к новому имени. Не могу отделаться от ощущения, что это все, что нужно знать, чтобы получить представление о масштабах моего деда. Это отбрасывает длинные тени и отражает общую картину того, что получили от отчима дети Эдит.

После смерти Аладара в 1955 году Катица переехала в Англию, чтобы жить с сыном и его семьей. У моего папы сохранилось много ярких воспоминаний о матери в последние годы ее жизни. Они рисуют печальную картину, которую я узнаю в историях других, переживших Холокост. Их души продолжали жить, но болели, истерзанные тяжелой утратой и оторванные от всего, что они знали. Это песня безмолвного страдания, тихий и болезненный плач, горечь утраченных личностей и пережитого опыта. Это такой грубоватый, лишенный блеска заключительный акт для сильной и артистичной Катицы. В Англии она доживает до преклонного возраста, но это приносит с собой горькое одиночество. Изолированная из-за незнания языка и культуры, она проводит большую часть дней в своей комнате над рестораном, выкуривая одну сигарету за другой. Перепачканными никотином пальцами она хваталась за ручку трости и колотила по доскам, призывая к себе работавших внизу членов семьи. Иногда она играла на рояле, перебирая клавиши скрюченными от ревматизма пальцами и наигрывая слабый вальс. В те дни Катица неожиданно нашла в Петере друга. Они оба так ценили, когда им было с кем