Седьмой вопрос - Ричард Флэнаган

24

Мама и отец никогда не спрашивали меня о том, что произошло на реке. За что я был им благодарен. У меня все равно не нашлось бы слов. Все, что у меня было, – это неотвратимая тишина, которая наполняла меня и защищала. Они были рады, что я остался жив, и на этом все. Ни больше ни меньше. Несколько лет спустя я выиграл стипендию, которая считалась престижной и позволила мне уехать в Великобританию и поступить в Оксфорд, который тогда еще назывался Великим. Я пошел домой, чтобы сообщить новость родителям. Мама готовила на кухне и обрадовалась, хотя и немного расстроилась. Она предложила мне рассказать об этом отцу, который работал в саду, потому что ему было бы интересно. Я застал его за тем, чем он в основном и занимался, когда постарел, – переворачивал вилами компост, погруженный в свои мысли и воспоминания. Я сказал, что у меня есть новости. Не оборачиваясь, он ответил, что это хорошо. Какие новости? Я рассказал, обратившись к его и без того согбенной спине. Он продолжал ковырять вилами компост. «Равно встречай успех и поруганье, – произнес он наконец, цитируя Киплинга, – не забывая, что их голос лжив»[102]. Я ждал от него чего-то большего, но ничего не услышал. Я был жив и хотел жить. Что мне еще оставалось делать? Он ворошил компост короткими сильными взмахами, которые не соответствовали его почтенному возрасту. Я ждал, стоя у него за спиной. И наблюдал, как скошенная трава и маленькие веточки, которые он часами нарезал секатором, превращались в темный плодородный торф, как извивались черви, как поднимался от земли пар, как его руки работали все еще уверенно, хотя и не с прежней силой, как одно движение медленно сменялось другим.

И я начал хохотать.

Эпилог

1

По ночам прибрежная галька грохотала, когда море уволакивало округлые камни, и затем, словно набирая в легкие воздуха, швыряло их обратно на берег, как множество щелкающих кастаньет. Каждая обрушивающаяся волна сотрясала наше жилище медленным звуковым ударом. Когда море подбиралось все ближе к тому месту, где я, четырехлетний ребенок, лежал в обшитой вертикальными досками хижине за дюной в своей холодной двухъярусной кровати, на старом ватном матрасе и двух тонких шерстяных одеялах, которые позволял стелить наш отец, мне казалось, что наступил конец света. Каждую ночь я боялся, что океан в конце концов прорвется сквозь дюны и затопит все вокруг. Как мы будем спасаться, если волны разрушат наш маленький хрупкий домик, словно это был всего лишь замок из песка? Пока я лежал в ужасе, мир продолжал двигаться. Я знал, что придет время, и мне, если мы хотим выжить, придется тоже куда-то двигаться вместе с ним.

Волны подступали все ближе, заглушая все остальные звуки и мысли, пока не пришел сон и дикие грезы, и утро не разбудило нас, и когда мы перебежали дорогу, изрытую колеями, обсаженную папоротником, и миновали дюны, то, к моему ежедневному удивлению, обнаружили, что океан снова отступил еще дальше, оставив за собой огромное пространство посеребренного пляжа, тихо и чудесно сверкающего в лучах раннего утреннего солнца.

2

На одном конце того длинного пляжа река Форт впадала в море, ее устье, иногда роковое, образовывало последний пологий пролив. В нескольких милях вверх по реке, за равнинами, находился городок Форт, где, как говорили, давным-давно двоюродный брат моей мамы Дэн Хили прискакал на собрание Оранжистской ложи[103] верхом на лошади, размахивая хлыстом, прервал собрание и закрыл Ложу навсегда. Мы понятия не имели, что такое Оранжистская ложа, но знали, что кузен Дэн Хили был не менее знаменит своей способностью лечить бородавки простым взглядом. За городом речная долина обретала крутые склоны, и там была плотина, где тонули люди и где, как говорили, их призраки танцевали в бурной воде при лунном свете. Чуть выше виднелся небольшой, покрытый галькой ручей, чей стремительный поток бежал по речным камням, рядом с которым я иногда разбивал лагерь и куда много лет спустя, молодым человеком, летом после моей смерти, я вернулся в виде призрака.

Когда наступила ночь, я бросил простыню и спальный мешок под свой старенький «холден»-универсал и лег, высунув голову и плечи из-под помятого заднего бампера. Вскоре все вокруг покрылось росой, даже мое лицо стало таким мокрым, словно прошел дождь. Через некоторое время я перевернулся на бок и закрыл глаза. Я лежал так довольно долго. Я думал обо всем, что со мной произошло.

В глубине души я помнил о том, что было до того, как я умер, и после того, как я умер. Я не мог понять, почему до того я говорил одно, но в глубине души чувствовал прямо противоположное, и я не понимал, почему это противоположное чувство так часто казалось ложным. До того я ничего не понимал ни о себе, ни о своих взаимоотношениях с миром. После того, в этот самый момент, мир предстал передо мной с необычайной ясностью, таким же реальным, как ржавая выхлопная труба рядом с моим лицом, как звезды в вышине. Я хотел жить в этой ясности вечно. И все же я понимал, что это невозможно. Каким-то образом смятение, фальшь, непонимание не только других, но и самого себя, и вся та боль, которую все это вызывало, каким-то образом стали теми самыми условиями жизни, которые скоро вернутся. На данный момент этого, казалось, было достаточно – более чем достаточно – быть в этот единственный миг живым, пережить это мгновение, которое, как я знал, скоро исчезнет, но надеялся, что останется со мной навсегда, поселившись глубоко в моем сердце, на берегу реки, которая течет без всякой причины и не остановится, покуда не встретится с морем.

Мои глаза открылись. Я увидел над головой бесчисленное множество звезд, образующих огромную параболу. Пока я наблюдал, у меня возникло странное ощущение, будто Земля вращается подо мной и я двигаюсь вместе с ней. Огромная скорость планеты, несущейся в пространстве, как и движение Земли, ощущалась так же реально, как если бы я ехал верхом на диком звере. Я услышал – и это меня потрясло, – как планета словно вдыхала и выдыхала воздух, будто она была каким-то живым существом, в которое я вцепился. Это ощущение было настолько реальным, что я испугался, решив, что теперь, зная его, я могу кануть в небытие, если не буду держаться. Я вдруг почувствовал, что скатываюсь из своего укрытия на мокрую землю