Неокончательный диагноз - Александр Павлович Нилин

не сразу узнал я Полонского, – он если внешне и изменился, то только в том, что выглядел моложе, чем при последних наших встречах с трудом сосчитанных мною лет назад (кто-то говорил мне, что за границей он прошел курс омоложения, что не подтвердилось – просто вел правильный образ жизни). Выглядел он к тому же более чем благополучно – нелепо вроде бы встречать по одежке, но при взгляде на белые брюки Анисима вспомнился рассказ его дочери, что завершал он свою жизнь в Рио-де-Жанейро, хотя квартиру, оставленную младшему сыну Алеше, купили они с женой Ириной в Барселоне.

После двух-трех встреч на летней территории дочери Анисима и его зятя мы – после непрерывных воспоминаний про далекое прошлое – стали друзьями ближе, чем были когда-то в АПН.

На даче жила еще и мама зятя, называвшая папу невестки Анисимом Анисимовичем, – я-то, когда мы вместе служили, и не знал его отчества; сослуживцы-приятели и вовсе звали Андреем, как придумала называть мужа жена Ирина, а самым близким друзьям нравилось звать его Акимом почему-то – к имени Анисим мне пришлось привыкать.

С каждой дачной встречей я узнавал о Полонском много нового – того нового, что и подсказывает мне начать рассказ о нем со времен детства, задолго до переезда Андрея-Акима-Анисима из Днепропетровска в Москву (с занявшей два года пересадкой в Питере), где ему еще много чего предстояло до решившей всю дальнейшую его судьбу и исполнение едва ли не всех мечтаний-желаний службы на Пушкинской.

Однажды в своей машине – я не разбираюсь в марках иностранных тачек, но догадывался, что из дорогих, – Анисим рассказал мне, что настоящую машину своей осуществленной мечты он переправил на родину морем, но потом они решили ее продать и на вырученные с такой выгодной перепродажи деньги купить дачу в Красной Пахре, где обосновались наиболее преуспевшие сотрудники агентства. Он называл фамилии своих дачных соседей, и я вспоминал вроде бы забытых мною напрочь людей – мужчин и женщин – из кабинетов и коридоров АПН.

Но и в менее роскошной машине этого, повторяю, благополучного господина (добавлю, что по возвращении на родину супруги Полонские открыли туристическую фирму, расположенную, если идти дворами, неподалеку от их дома напротив американского посольства – добротного «сталинского» дома, где купили они за время зарубежной работы две квартиры из четырех и трех комнат) рассказ о прожитой им, как сам он сформулировал, «волчьей жизни» вызвал у меня понятное для пишущего желание узнать о ней лучше.

Акиму было десять лет, когда началась война, – и город, откуда он родом, Днепропетровск, оккупировали немцы. Отца посадили перед войной, мать угнали в Германию – Полонский никогда больше о ней не слышал. Он остался с бабушкой и тетей – и обеих кормил, побираясь.

Меня преследует образ недоенных коров из его воспоминания – как мычали на окраинах города эти оставшиеся без хозяев коровы.

Мне кажется, что я не успеваю – и не успею – столь много рассказать из того, что я обязан был рассказать, – и себя чувствую невыдоенным.

В сорок седьмом году, когда с едой совсем стало плохо, тете Анисима и начальнице цеха, в котором работала тетя, предприятие нарезало земельные участки – и Анисим вместе с дочерью начальницы без устали работали на этих участках.

И дочь начальницы Люся поделилась с ним мечтой: выйти замуж за сына первого секретаря обкома партии – первого секретаря Днепропетровского обкома партии звали Леонид Ильич Брежнев.

Люсе удалось, казалось бы, невозможное – и, когда Анисим познакомился в АПН с Галей Брежневой, он смог порадовать ее своим знакомством – и давним знакомством – с женой ее младшего брата.

Я должен был видеть эту Люсю на Галином дне рождения, но как-то не обратил внимания на жену сына Брежнева, не выделил ее среди других гостей, а она, сообщила мне потом Галя, больше всех возмущалась моим промахом.

Ехать в Москву Полонского подбивал тоже товарищ детства (Анисим спас его, тонущего в Днепре) Лев Колодный, в будущем летописец Москвы, делавший еще и литературные записи книг московских начальников, – Лева мечтал стать журналистом («с „лейкой“ и с блокнотом», как пелось в песне на слова Константина Симонова).

Но Полонский мечтал стать капитаном дальнего плавания – и поехал не в Москву, а в Питер.

Капитаном, тем более дальнего плавания, он как бывший под оккупацией стать не мог, но мог быть студентом военно-спортивного института имени Лесгафта.

Прослушал или забыл, почему не окончил он институт Лесгафта, где завидовал студентам – известным спортсменам, что едят они по утрам сметану, но живо помню рассказ Анисима о работе каменотесом – строителем Московского высотного университета на Ленинских горах, где заработки позволяли ему не отказывать себе в жизненных удовольствиях: портвейне и особенно женщинах, которым он, красавец и поющий гитарист, до старости нравился.

Тем не менее все тот же Лева Колодный сумел отлучить земляка от первоначальных московских радостей – уговорил попробовать поступить вместе с ним на факультет журналистики.

Темой для сочинения на экзамене каменотес выбрал «Образ товарища Сталина в советской литературе» – шел как-то по оккупированному городу со своей нищенской торбой мимо разбомбленной библиотеки и увидел валявшуюся на асфальте книгу Алексея Толстого «Оборона Царицына», где главный герой – Сталин, подобрал ее зачем-то и прочел.

На экзамене он был, как никогда в жизни до этого, сосредоточен – я такое состояние (отступать некуда) испытал на третьем туре, когда в школу-студию МХАТ поступал, – писал сочинение коротенькими фразами, используя только те слова, которые точно знал, как правильно пишутся.

Когда Полонский увидел свою фамилию в списках принятых – почувствовал, как жизнь его пошла по высокой траектории (про высокую траекторию его слова, не мои).

Колодный же не поступил – в пятьдесят втором году евреев депортировать собирались, а не в университет принимать; заочное отделение потом оканчивал.

Познакомились мы в АПН с Полонским, когда ему было тридцать пять лет – и не будь он человеком из той компании, куда благодаря Марьямову и Авдеенко я попал, едва ли бы мы узнали друг друга близко.

И вряд ли бы я понял, что самый старший, кроме Королева, в этой компании Анисим, вроде бы разделяя со всеми развлекательные досуги, серьезнее других задумывается о своем будущем.

Для Бориса Королева путь был уже проложен – и с такого пути не сворачивают; у Познера была фора, обозначенная американским его прошлым; у Марьямова и Авдеенко, не говоря уж обо мне, оставалось еще время, чтобы с удовольствием жить настоящим. А Полонский, как догадывался