Братья Строгановы: чувства и разум - Адель Ивановна Алексеева
Прошло несколько лет, и у меня сложилось внутри, что вот она была из той части киргизского народа, которые хотели соединиться с русским народом, и оба они были из тех, кому неважно – какой национальности, а важно – какой человек. Они для меня стали олицетворением союза двух народов.
Полусон, полуявь, и воспоминания резкие, словно иглы, острые, словно стрелы из лука. Сколько дней прошло? Строганов сосчитал. 18 дней, и какая досада, как бесполезно проходят его последние времена!
Так был всегда расчетлив, аккуратен, порядок в библиотеке, ничего лишнего не стояло, все выверено. И в душе! Какая дикость, глупость. Просто, не опершись на палки, поднялся. Что-то достать?
В кабинете Сергея Григорьевича от пола до потолка стояли книги, и только он один знал, где биология, где археология и где книги просто для чтения. А на последней полке фотографии, оставшиеся после экспедиций, это самое ценное. Однажды, не успев проснуться, позавтракать и т. д., он придвинул стул и быстро, как молодой, потянулся рукой к этой полке с фотографиями. И вдруг голова закружилась и он в полный рост рухнул на пол.
Начался совершенно другой виток в жизни – человек, который быстро ходил, быстро находил решения, подписывал бумаги, и тут… Теперь он лежал в частной клинике Цандера. Нога была в гипсе, рука в лангетке. Окно широкое, просторное, а за ним сосны, ели и среди них какое-то странное незнакомое дерево, гладкий, желтоватый ствол, так что одной рукой не обхватишь, и никаких листьев. Потом он понял, что листья находятся на невидимой высоте. Спросил у сестер милосердия, как называется это дерево, но никто не знал.
Зато, глядя на это дерево, Строганов вспоминал о прожитой жизни, а иногда он беззвучно и грустно напевал мелодию: «…Ревела буря, гром гремел, во мраке молнии блистали. Сидел Ермак, объятый думой…» Но гораздо более печальными были воспоминания о Наталии Павловне. Она его понимала, она ему помогала, была терпелива как ангел. Увы, уже 10 лет, как ее нет в этом мире. Бог послал ему именно ту жену, которая нужна ученому, до крайности увлеченному своими науками.
Четыре сына, две дочери, внуки… «Милая Ташенька, как мало дал тебе я счастья… Забота, науки, экспедиции разделяли нас и делали меня счастливым, но она-то, она…» Больной переворачивался с боку на бок, ища удобную позу, засыпал под утро.
Следующей ночью Строганову вспомнился рассказ Диккенса о том, как мальчик почему-то стал худеть, бледнеть и лицо его становилось серьезным и печальным. И вдруг он спросил: «Батюшка, а деньги, что такое деньги? Они могут все?» – «Это вопросы не твоего возраста, это моя забота». – «Но ты говорил, что деньги могут все. Почему они не спасли мою матушку?» Как об этом нежно и трогательно писал Диккенс.
Через несколько дней пришел фотограф и попросил разрешения сделать портрет Строганова. Граф нахмурился, помрачнел, но разрешил сфотографировать. И вот я смотрю на одну из его фотографий. Выразительные строгановские глаза и излом бровей (красотой отличались все Строгановы). Сергей Григорьевич почему-то полюбил крупные бакенбарды. Была видна лишь часть его лица. Баки, бакенбарды… В наше время уже никто не носил бакенбарды, но вспомнилось мне вот что: 1980 год, церковь в Новодевичьем монастыре, отпевание последнего графа Шереметева. Вокруг Голицыны, Трубецкие, Гудовичи и один истинный великан с огромными густыми белыми бакенбардами. Это граф Бобринский, знаменитая личность, потомок Екатерины II и, кажется, графа Орлова. Он был неотразим. Так я в первый и последний раз видела настоящие бакенбарды, и это было красиво.
У Строганова, увы, никакой седины, но тоже густые темные бакенбарды, с которыми любил забавляться его младший внук.
И снова Наташенька, жена, возлюбленная, ангел во плоти. Он ведь не хотел на ней жениться. Он всего лишь барон, а она графиня. Для него это унизительно. Он снова пролистал журнал с рассказами Мопассана и наткнулся на тот, который вызывал у него смех еще и раньше. Наташенька, им было уже далеко за 60, и вдруг она упросила «Давай поедем на дачу Турчанинова, красивое место, где мы с тобой в первый раз поцеловались». (Турчанинов был тоже их уральский ученый, он занимался лазуритами и малахитами. Дача его была недалеко от Поклонной горы.) И однажды подарил его жене браслет с этими камнями.
Ах, как в тот день помолодел Сергей Григорьевич, что это было за чудесное свиданье! Это было одно из лучших воспоминаний Строганова…
Уже через месяц доктор Цандер выписал больного со знаменитой фамилией. Нашел, что все идет как надо, а остальное – семья и дети. И все-таки Строганов спросил как же называется это таинственное дерево, листьев нет, а ствол гигантский. Доктор рассмеялся: «Ну, дело пошло на поправку, раз у вас возникают такие вопросы. Дерево это, представьте себе, из тех давних времен, когда деревья были большими, и привезли мы его из Закарпатья, а называется оно осина, особый сорт».
Через несколько месяцев он уже мог свободно ходить по дому, по парку, по Москве. Однажды граф долго бродил по городу, предаваясь воспоминаниям. Четверо его сродников покинули этот мир, однако Москва, да и Россия, после Наполеона раздробилась. Офицеры увидели в Париже свободу, там не было ни рабства и крепостного права, там высились старинные замки неведомых форм, там писал портреты художник Энгр. Иное вынесли из Франции солдаты, бывшие крепостными. (Мой родной дядя, со слов своих отца и деда, говорил: «У нас все были солдаты и все воевали. Дед видел и Александра Благословенного, и царя Николая I с его гипнотическими глазами. Но служил дед 10 лет, получил 12 реп, а красненькой ни одной». Репа – это медаль, а красненькая – это орден.) Сергей переносился мыслью – туда, к какому дню? Как он проводил несчастного Павла в последний путь, как он ходил по горящей Москве, как они с отцом чертили планы будущего училища… В памяти его всплыла еще одна картинка. Как супруга его Наталия Павловна пела колыбельную их сыну, лежащему в кроватке: «Ангел
