Неокончательный диагноз - Александр Павлович Нилин
В начале девяностых мы вновь оказались с Баташёвым в одной редакции.
Я пришел в журнал – бывший «Советский Союз», – когда главным редактором туда назначили моего тогдашнего друга драматурга Александра Мишарина: он позвал меня сначала на неопределенную роль, но, поразмыслив, сделал меня своим первым заместителем.
А Баташёв в прежнем «Советском Союзе» числился в штате приложения к основному изданию – журнальчика «Спорт в СССР». Отношения Андрея с главным редактором этого журнальчика Олегом Спасским (автором, как сам он посчитал, сорока четырех литературных записей книжек знаменитых, вроде хоккеистов Тарасова и Харламова, тренеров и спортсменов) отчасти напоминали мне отношения его с Коновалюком в АПН.
Баташёв очень смешно и похоже изображал мне Спасского. Но на постоянной штатной работе он стал в себе поувереннее – его ведь в разных редакциях, им пройденных, и хвалили, и он все похвальные слова помнил.
В разговорах со мною по телефону кроме жалоб на жизнь и отношение к нему начальства обязательно вспоминал тех, кто хвалил его, и воспроизводил текст услышанных похвал – я обычно раздражался от повторов. Но ведь я и сам похвалы себе помню – и думаю, что раз служил намного реже Баташёва, то и похвал слышал меньше – не фокус и запомнить каждую.
Со мною, как с куратором «Спорта в СССР», начальник Баташёва Олег Спасский сразу постарался наладить отношения – намекал, что оба мы родом из спортивной журналистики.
Первый день ГКЧП совпал для меня со съемками (телевизионное объединение «Экран» поручило мне, одному из авторов сценария документального фильма, еще и режиссуру) в киношной богадельне на станции Матвеевская – и, когда я садился в служебную, положенную мне как начальнику «Волгу-21», подошел к машине Баташёв и посоветовал: «Вы с Мишариным не придирайтесь к Спасскому – он дружит с Янаевым». Геннадия Янаева, если кто забыл, Горбачев приблизил к себе в качестве вице-президента, а до того его знали как видного деятеля по молодежно-комсомольской линии; я однажды вместе с ним летел на Всемирный фестиваль в Софию. Летом девяносто первого вице-президент стал одним из вожаков ГКЧП – претендентом на новый престол.
Я совершено механически – мыслями был на съемках – пошутил, что Спасского, значит, вместе с Янаевым и расстреляют.
Вернулся в журнал через три дня, когда судьба Янаева уже зависела от милости победителя Ельцина.
И первым же встреченным в редакции оказался Спасский, слегка побледневший при взгляде на меня, – подумал, наверное, что я инсайдер некой силы, ему неизвестной, кем я не был и не буду.
В меня как в начальника Баташёв не верил – не мое это дело, считал он.
Правда, как ни смешно это прозвучит, в годы, когда служил, бывал я всегда микроскопическим, но начальником.
Я рано стал полнеть и выглядел представительнее, чем должен бы выглядеть рядовой сотрудник, – вот и ходил в рядовых от силы месяца два после поступления в АПН; а дальше то заведующего неофициально замещал, то официально – с заметным повышением жалованья – исполнял обязанности заведующего (другим уже отделом).
Пригодился я тому же Баташёву как начальник, имевший некоторое влияние на развитие журнала при главном редакторе Мишарине.
Влияние мое продлилось недолго – виной тому мой неисправимый популизм; такой популизм допустим для первого лица, но не для второго, каким временно становился я за девяностые годы в трех журналах (бывший «Советский Союз» оказался первым опытом, столь же неудачно повторенным в двух последующих журналах).
О том, что первых лиц мой популизм не устраивает, следовало бы догадаться раньше – дольше бы пробыл на второй начальственной должности.
Понять бы сразу, обитая еще в бывшем «Советском Союзе», что популист, не подкрепленный властью, какой только первые лица наделены, не вызовет ни малейшего сочувствия у тех, кому пытался покровительствовать, когда потеряет он из-за этого былую дружбу с первым лицом.
Всего забавнее получилось со вторым журналом («Обозреватель»), где трудилось человек восемьдесят, а дружеские отношения сохранились только с главным редактором – мы постоянно цапались, когда становился я заступником тех, кто ему почему-то не нравился, да со способной девочкой, ставшей сейчас известной писательницей, о чьем существовании главный редактор, по-моему, и не помнит. А я не мог вспомнить, чем, по ее словам, ей помог. Через много лет, получая премию толстого литературного журнала, она рассказала: оказывается, когда-то шеф-редактор «Обозревателя», проходя по коридору, похвалил девочку: «Прекрасно пишете», – у писателей всегда хорошо с памятью, это их главный инструмент, как считал Паустовский, недоумевая, зачем молодые писатели, рискуя этим инструментом, пьянствуют.
Мишарин как театральный человек чувствовал, что долгосрочные сотрудники-старожилы «Советского Союза» воспринимают его с тайной враждебностью.
В изменившихся временах, когда титулованному главному редактору, поэту-лауреату Николаю Грибачеву пришлось уйти на персональный отдых, сотрудникам было предложено выбирать нового редактора общим голосованием – и они выбрали опального Алексея Аджубея, занимавшего в журнале скромную должность, что не помешало ему, прежние связи использовав, многим помогать, – помог он и Баташёву с глазным врачом для дочери.
Но Мишарин каким-то образом (не успел расспросить, каким именно) втерся в доверие к помощнику Горбачева Болдину (тому Болдину, который Горбачева предал) – и Болдин волевым порядком назначил редактором Мишарина.
И театральный человек Мишарин намеревался поменять постепенно состав «труппы», когда найдет кем.
Мне же не хотелось проводить его линию – и тоже стать нелюбимым ветеранами журнала начальником – и я, естественно, подпал под редакторское подозрение, что опорой ему не стану, а буду заодно с теми, кто им недоволен.
По традиционной начальственной логике он, наверное, был прав, а не я.
Но я-то – худо-бедно – все же журналистом некоторое время был – и худо-бедно – на журналиста учился. Я-то видел, что мой друг, журналистом ни минуты не бывший, сейчас по-актерски небесталанно играет директора завода из своей пьесы – пьесы он любил сочинять о больших начальниках, мечтал стать своего рода партийным Дюма, – и как недоучившийся студент театрального института я не мог не оценить его исполнение роли главного редактора.
И Баташёв, уже проработавший энное время в старом журнале, вряд ли симпатизировал бы Мишарину, не опубликуй тот его опус, – позднее Андрей говорил: «Мишарин меня печатал».
Он очень смешно, как всегда, изображал, с какой сановитостью выходит Мишарин из редакционного сортира, – и начало редакторского марша по коридору сопровождается шумом спускаемой воды, как звучанием органа (портрет главного редактора в роли главного редактора).
Не помню уж, по какому поводу заметку свою, показавшуюся мне ни о
